Критика современных применений подхода Выготского и понятие желания

Современный интерес к культурно-исторической шко­ле в Европе, Латинской Америке и США удивляет и вызывает некоторые подозрения.

Почему же работа ученого-марксиста, коммуниста и министра бывшего Советского Союза вызывает такой большой интерес в американских и бразильских универ­ситетах (которые мне известны лучше)?

Чем отличается субъект, которому надлежало разви­вать и формировать общественную жизнь в Советском Союзе в 1920-х годах, от субъекта, занятого формирова­нием современного общества?

Какой смысл формировать в обществе личность, которая не пребывает в мире сама с собой, не идентична себе и, подобно нынешнему капиталистическому обществу, вовле­чена в драматические изменения в контексте глобализации?

Что означает развитие субъекта в антагонистическом обществе, требующем от индивидуума такого баланса сил, который невозможен в самом обществе?

Как парадигма и основные понятия, предназначенные для внесения практического вклада в развитие общества без классовых различий, без эксплуатации человека чело­веком, могут функционировать в обществе, основанном на экспансивной реализации капитала?

Современное восприятие и дальнейшее развитие пара­дигмы культурно-исторической школы не имеет никакого отношения к нашей реальности, ее конфликтам, противо­речиям и их значимости для развития субъективности и целостности детей и молодых людей, для их обучения и культурного развития.

Современное восприятие и дальнейшее развитие пара­дигмы культурно-исторической школы утрачивает свои посреднические функции и явно тяготеет к абстрактности. Фундаментальные понятия и стратегии обычно не связаны с нашей реальностью никаким конкретным образом.

Современные глубокие и широкие процессы экономи­ческих изменений нашего общества протекают под зна­ком «глобализации». Такие подсистемы общества, как общественное здравоохранение, закон и, не в последнюю очередь, педагогические организации все больше теряют свою относительную автономность, превращаясь во вспо­могательный рыночный механизм. Экономия, то есть при­быль, быстро и беспрепятственно становится мерой всех вещей. Все это — факторы драматических изменений, в процессе которых формируется внутренняя и внешняя согласованность нашего общества.

Как убедительно показал Фредерик Джемсон⁵⁴⁶, никогда раньше культура до такой степени не превращалась в логи­

ку экономических изменений. В данном контексте практи­чески все традиционные формы и функции культуры как среды общественной жизни находятся в процессе распада.

Компании средств коммуникации общественных отно­шений покрывают мир картинами, превращающими ре­альность в функцию, и вынуждают людей становиться имитаторами предлагаемых образов жизни. Эти новые формы коммуникации не следует описывать и понимать в рамках диалектики «внутреннего и внешнего», «латентно­го и явного».

Кроме того, глубокий семиотический контраст между значимостью и значимым оказывается бессмысленньм при наличии новых форм визуальной коммуникации, смеща­ющихся с архитектуры на видеоклипы и молодежные субкультуры.

На следующий день после бомбардировки Белграда президент Билл Клинтон заявил по поводу побоища в Литтелтоне: «Наша молодежь должна снова научиться разрешать конфликты без насилия».

Несколько дней спустя национальная комиссия пред­ложила оборудовать телевизоры устройством, отключаю­щим приемник или переключающим его на другой канал, когда ребенок или подросток смотрит программы, демон­стрирующие жестокость.

Что касается исчезновения традиционных форм обще­ственной жизни, постмодернистские теории, в общем, открывают существенные благоприятные возможности для развития индивидуальных различий и эстетической сво­боды. Однако в них игнорируется глубокое противоречие между индивидуализацией эффективной деятельности в повседневной жизни и нормализацией, схематизацией и реализацией знаний о поведении. В них игнорируется крайняя поляризация высокого уровня обобществления определенных процессов производства и прогрессирую­щей приватизации контекстов повседневной жизни. При такой поляризации обобществление разума в научном процессе и процессе технического производства отделя­ется от развития ощущений, чувств и воображения, кото­рые прибрели сугубо частный характер. Они стали, так сказать, слепыми.

Дети и юношество очень живо реагируют на процессы исчезновения традиционных форм «социального», и это отражается на их поведении.

В контексте данного обсуждения фундаментальные по­нятия культурно-исторической школы не связаны с «де­зинтеграцией социального» и с исчезновением традици­онных форм существования. Поскольку данная реаль­ность не тематизирована, многие из этих понятий теряют свой методологический потенциал. Они больше не по­зволяют обсуждать фундаментальную и революционную связь между изменениями в мире и самоизменением субъектов, между развитием общества и развитием инди­видуумов. В результате, большинство современных куль­турно-исторических исследований демонстрирует явную ориентацию на поверхностное мастерство, на техничес­кую и методологическую организацию того, что уже дос­тупно, например, Зоны Проксимального Развития как некоего вида «строительных лесов» или «наставничества», или метода реализации групповой работы в рамках суще­ствующих форм наставлений по математике.

Наша теоретическая и практическая работа на протя­жении нескольких последних лет сделала очевидным то, что подход Выготского практически невозможно приме­нить к образованию людей, которые должны приспосаб­ливаться к общественной системе, основанной на капита­листическом отчуждении и эксплуатации. Единственную возможность вновь обрести связь между изменениями в мире и самоизменением индивидуумов мы обнаружили в работах Делёза и Гуттари. Здесь важную роль играет понятие «желания».

Гуттари изъял это понятие из психоаналитической тра­диции, связывавшей его исключительно с «либидо» как биологическим источником неосознанных устремлений человека. При этом Гуттари занимает по отношению к психоанализу позицию, сходную с позицией Выготского.

«Для меня желание включает в себя все формы жела­ний — желания жить, творить, создавать другое общество, другое восприятие мира, другие ценности. Независимо от того, какая форма желания рассматривается, она никогда не является просто общим видом энергии, чистой функ­цией хаоса или беспорядка».

«Желание всегда является способом производства чего- то. По этой причине я считаю крайне важным разоблаче­ние классической психологической концепции. Я убеж­ден, что не существует биологически-генетического про­

цесса, в ходе которого ребенок определяет цель желания. Как бы они был мал, он выражает свою связь с миром и другими людьми предельно творческим и конструктив­ным образом. Именно схематизация детской семиотики школой, как формой силы, навязывает ему некий тип схемы неотличимости (...) — и мы хотели бы добавить, что во многом так же воздействуют на ребенка другие силы, в контексте которых он живет: в семье, в массовой среде, тотализации товарно-ценовых отношений в сфере всех общественных отношений»⁹.

Гуттари продолжает свои рассуждения аргументацией, с которой мы полностью согласны.

«Это понятие желания является анархистским и уто­пическим с точки зрения господствующего метода схема­тизации и моделирования, который я называю капитали­стическим. В такой капиталистической перспективе жизнь очень трудна, складывается из большого множества слож­ностей и т.д. Согласно фундаментальной аксиоме такой перспективы, нечто подобное желанию полностью отде­лено от реальности, а в действительности' есть только неизбежная альтернатива между принципом биологичес­кого удовлетворения и принципом реальности.

На самом деле, решающий вопрос заключается в том, существует ли абсолютно иной способ интерпретации и действий, есть ли средства создания других реалий, дру­гих отношений, не допускающих кастрацию желания - перспектива, из которой возникает аура стыда, атмосфе­ра, вызванная чувством вины и направляющая желание только на тайное самоочищение и выживание при одино­честве, беспомощности и подавленности»⁵⁴⁷.

Это понятие желания полностью соответствует кон­цепции креативности, представленной в книге английс­кого физика и психоаналитика Д. В. Винникотта «Игра и реальность»⁵⁴⁸. Он определяет креативность, исходя из противоположного термина «покорность внешней реаль­ности». Реальность рассматривается как нечто такое, с чем нужно ассимилироваться и слиться. Покорность вы­

зывает чувство бесполезности и приводит к мысли о том, что нет ничего важного и ценного настолько, чтобы ради этого стоило жить. В терминах психиатрии это можно назвать шизоидностью или шизофренией. По-видимому, не вызывает сомнений то, что общий образ действий и философская атмосфера нашего времени являются серь­езными причинами такого феномена. Креативность, на­против, отражает основное чувство, что жизнь стоит того, чтобы жить. Это базовое чувство связано с элементарным состоянием здоровья (гл. V).

Мы хотели бы выделить следующие общие вопросы.

Каков продуктивный, критико-аналитический потенци­ал понятия желания в плане переинтерпретации фунда­ментальных понятий культурно-исторической парадигмы?

Можно ли реалистически анализировать происхожде­ние высшей мыслительной функции в нашей социальной реальности? Если да, то как именно?

Можно говорить то же самое о других понятиях: