Раздел 1 философия и личность

JI. Н. Митрохин, В. А. Лекторский

О ПРОШЛОМ И НАСТОЯЩЕМ (беседа)

Л. Н. М и т р о х и н. Нам, наверное, пора отметить 50-лет­ний юбилей сотрудничества. Поэтому есть о чем погово­рить. Тебе пока за 60, а скоро пойдет восьмой десяток. Так что это твой день, и я предпочитаю быть вторым голосом, лишь дополняющим твои воспоминания. К тому, же в свое время я отдал дань юбилейному жанру («Вопро­сы философии». 1965. № 6). Думаю, что читателям преж­де всего интересно узнать, почему и как пополнялась эта странная популяция философов во времена, когда «умом эпохи» была партия, а точнее, невзрачный субъект кав­казского вида. Ведь ты был принят на философский факультет МГУ в 1950 г. — пик расцвета сталинизма.

В. А. Лекторский. Когда я поступал на факультет, я имел очень смутное представление о философии. В 10 классе я уже понимал, что хотел бы заниматься гумани­тарными науками. Но какую из них выбрать, было не очень ясно. Одно время решил, что наиболее для меня подходящим был бы исторический факультет Универси­тета. Историей я очень увлекался: ее замечательно пре­подавала в нашей школе В. А. Сказкина — жена выдаю­щего историка академика С. Д. Сказкина. Но я с удоволь­ствием занимался также математикой, физикой. Я до сих пор с признательностью вспоминаю своих преподавате­лей в московской школе № 59, думаю, что и сейчас таких учителей очень мало — а ведь я учился в школе в 1940— 1950 гг.! Как мне кажется, три обстоятельства повлияли на мой выбор факультета. В 1948 г. я прочитал только что вышедшую в русском переводе книгу А. Эйнштейна и J1. Инфельда «Эволюция физики», которая произвела на меня сильнейшее впечатление. Прежде всего тем, что в ней обсуждались философские вопросы: возможности и трудности научного познания, изменение образов мира и знания в процессе эволюции физики. Второе обстоятель­ство — это мир русской классики: Толстой, Достоевский

с их глубочайшими философскими проблемами (Достоев­ского тогда в школе не изучали, но наш преподаватель и рассказывал о нем, и рекомендовал нам его читать). Это Белинский и Писарев, которыми я увлекался в 8 и 9 классе, читал не то, что было рекомендовано по програм­ме, а все подряд (Писарева, мне кажется, вообще не рекомендовали нам читать). Наконец, третье — это друж­ба с Генрихом Батищевым, с которым мы не только вместе учились, начиная с 4 класса, но и дружили. У Генриха не было никаких сомнений относительно того, куда поступать после окончания школы — только на философский факультет! Его отец был философом, рабо­тал одно время в Отделе агитации и пропаганды ЦК ВКП (б), но затем был оттуда уволен (как я узнал впослед­ствии, по личному указанию И.В. Сталина — за то, что

С.П. Батищев опубликовал в 1946 г. в журнале «Больше­вик» не слишком критическую статью о Плеханове). Ген­рих в это время уже читал философскую литературу, однажды дал мне посмотреть что-то из Гегеля. Я, конеч­но, мало что понял, но решил, что это интересно и как раз то, что мне нужно: совмещает все то, что меня инте­ресовало — и в сфере понимания оснований научного знания, и в области смысложизненных проблем. Так в

1950. г. я оказался на философском факультете МГУ, до­вольно плохо представляя, что меня ждет.

JI. М. Ну и как — нашел свою «зеленую калитку», трепетно воспетую Г. Уэллсом?

В. JI. Я быстро убедился в том, что попал не туда, куда стремился, или, точнее, не совсем туда. Как раз в это время вышла «гениальная работа» Сталина «Марксизм и вопросы языкознания», и преподавание всех предметов на

1. и 2 курсах было привязано к разъяснению идей этого опуса. Когда я учился на 3 курсе, появился еще один «шедевр» того же автора — «Экономические проблемы социализма в СССР», и на этот раз нужно было всю философию каким-то образом связывать уже с этой рабо­той. Я вспоминаю предельно схоластические дискуссии на факультете тех лет: относится ли искусство к над­стройке или в нем есть что-то вненадстроечное (по ана­логии с языком, который Сталин в 1950 г., как известно, нывел за пределы надстройки), как соотносятся базис и способ производства и т.д. Меня подобные споры не

увлекали. Лекции по формальной логике на 1 и 2 курсах нам читал В. И. Черкесов. Каждый раз он сначала изла­гал нечто из формальной логики, а затем противопостав­лял всему этому идеи диалектической логики, разумеется, в своем понимании. При этом лекция почему-то заканчи­валась обязательной критикой ошибочных взглядов В. Ф. Асмуса («а Валентин Фердинандович и здесь не­прав», — как любил повторять Черкесов). Асмус не читал нам, но на факультете преподавал. Помню, как однажды Валентин Фердинандович появился на одной из лекций Черкесова, скромно сел в последнем ряду, послушал то, что о нем говорится, и молча ушел.

Л. М. Да, времена были суровые. Я специализировал­ся по кафедре логики и хорошо знал и Виталия Ивано­вича, который ею заведовал, и Валентина Фердинандо- вича. Правда, вскоре В. Ф. Асмус перешел на кафедру зарубежной философии Т. И. Ойзермана и стал читать курс зарубежной философии. Помню, я спросил, почему он нас покидает. Ответ был выразительным: «А мне надоело вести разъяснительную работу». Что же касается В. И. Черкесова, то в лексике Рейгана он фигурировал бы как «логик зла». Проявления этого были многообраз­ны, но, пожалуй главным стала имитация создания диа­лектической логики из неподатливых деталей логики формальной. Его верный последователь М. Н. Алексеев даже изобрел «диалектические силлогизмы». Впрочем, на кафедре были и порядочные специалисты. Я, например, многим обязан проф. П. С. Попову. Кстати, с В. А. Смир­новым мы все собирались написать о нем статью, чтобы с благодарностью вспомнить об этом могиканине прежних университетских профессоров, да вот не успели. Уже тогда выделялись профессиональной дотошностью и здра­вым смыслом Е. К. Войшвилло и безвременно ушедший

А. А. Ветров. И все-таки, наиболее значительной фигурой был А. С. Ахманов — блестящий знаток античности. Но, конечно, всех их подавляла когорта диаматчиков, кото­рые, как сказал бы Воланд у М. А. Булгакова, выглядыва­ли из окна каждой дисциплины.

В. Л. На 2 курсе основы дарвинизма читал Дворянкин, один из ближайших сподвижников Лысенко. Дворянкин разоблачал классическую генетику и превозносил мичу­ринское учение в лысенковском понимании. Не могу

сказать, что я в те годы критически относился к сталин­ским идеям и к сталинской версии марксистской филосо­фии (изложенной, как известно, в соответствующей главе «Краткого курса истории ВКП(б)»). Но кое-что уже тогда мне было неясно. Дело в том, что я смог прочитать еще н средней школе вузовский учебник по биологии, издан­ный примерно в 1945 г. Там были обстоятельно изложе­ны работы Менделя и Моргана. Когда я впоследствии читал работы Лысенко или слушал лекции Дворянкина, критика классической генетики не казалась мне убеди­тельной.

Самое же главное было то, что философия оказалась не похожей на то, как я себе ее представлял до поступле­ния на факультет. Мне казалось, что философия — это исследование, а не разъяснение готовых истин. Я думал, что философия допускает выдвижение гипотез, выявле­ние истины в процессе дискуссии. На факультете же я узнал, что не может быть ни малейших отступлений от основоположений марксизма-ленинизма, при этом не очень ясно, что именно должно рассматриваться как та­кое отступление. Преподаватели приводили нам примеры «ужасных ошибок»: статья М.А.Маркова «О природе фи­зического знания» в журнале «Вопросы философии» в 1948 г., многочисленные ошибки первого главного редак­тора этого журнала Б. М. Кедрова, защита С. А. Яновской «реакционной символической логики» и т. д. Одним из самых больших разочарований для меня в эти годы были лекции по истории русской философии. Как я уже ска­зал, чтение русской литературной классики, работ Белин­ского и Писарева было одним из факторов, определив­ших мой выбор философского факультета (уже на 1 курсе я прочитал Герцена, включая «Былое и думы», и испытал настоящий восторг). Однако в лекциях по истории рус­ской философии, которые нам читались, и Белинский, и Герцен, и Чернышевский, и Писарев оказались скучней­шими людьми, к тому же совершенно не отличимыми друг от друга: все они «вплотную подошли к диалекти­ческому материализму и остановились перед историчес­ким». (Лекцию о Писареве один из преподавателей начал так: «Писарев погиб в комсомольском возрасте»). О тех русских философах, которые популярны сегодня — В. С. Соловьев, Н. И. Бердяев, П. А. Флоренский и др. —

мы в те годы вообще ничего не слышали. После таких лекций русскую философию можно было только прези­рать.

JI. М. Тебе я вижу, еще повезло. Мы же застали отрав­ленную склоками и доносами атмосферу недавней дис­куссии по книге Г. Ф. Александрова, пережили разгром «безродных космополитов» и прочие догматические нова­ции А. А. Жданова. Первую лекцию нам читал (сегодня сказали бы «народный») академик Презент, в дарвинизм нас посвящал тот же Дворянкин, нам усиленно вбивали в голову «великое открытие» О. В. Лепешинской и Башья- на, камня на камне не оставившее от учения менделистов и морганистов, а первое, что мы увидели в здании фило­софского факультета, было «Открытое письмо Б. М. Кед­рову», обличавшее его в ревизии марксизма-ленинизма.

В. JI. К счастью, на факультете было и другое, даже в 1950—1953 гг. Были замечательные семинары по ис­торическому материализму, которые вел у нас сначала В. Ж. Келле, а затем В. П. Калацкий — оба учили умению критически анализировать тексты, аргументировать свою позицию, хотя, казалось бы, это было трудно делать на материале той весьма идеологизированной дисциплины, которую они преподавали. Замечательно читал лекции по политической экономии капитализма Р. Мансилья — уже тогда меня восхитила логика марксова «Капитала».

Л. М. Вообще говоря, у меня от учебы на факультете осталось двоякое впечатление: провальные, предельно догматические лекции по диамату, с одной стороны, и блестящие по, так сказать, непрофильным предметам. У нас читали Д. Д. Иваненко (теоретическая физика),

1. Я.Тумаркин (высшая математика), «К. В. Базилевич,

2. К. Пикус, С. Б. Кан, В. Д. Дацюк (история) и др. Осо­бо запомнился годовой курс по психологии академика

А. Н. Леонтьева и семинарские занятия П. Я. Гальперина.

В. Л. У нас П. Я. Гальперин не только вел семинары, но и читал лекционный курс. Читал удивительно. Это были годы, когда после известной «павловской сессии» Академии медицинских наук СССР психологию пытались свести к физиологии высшей нервной деятельности. Петр Яковлевич ухитрялся читать нам в те годы настоящую психологию, увлекал нас интереснейшей и мало исследо­ванной проблематикой и даже, как я понял впослед­

ствии, излагал нам кое-что из идей J1.С.Выготского (Ко­торый в те годы был практически под запретом) и тб собственные идеи, которые он несколько лет спустя раз­вернул в известную теорию поэтапного формирования умственных действий.

Много мне дало изучение истории западной филосо­фии. Помню основательные лекции О. В. Трахтенберга, семинары, которые у нас вел Ю. К. Мельвиль. Юрий Константинович заставлял изучать тексты философской классики. Поэтому уже в эти годы я получил первое знакомство с Кантом и Гегелем, достаточное для того, чтобы понять всю серьезность проблематики, обсуждав­шейся в истории философии — на этом фоне преподавав­шийся нам курс диамата сильно проигрывал. В 1954 г. Ю. К. Мельвиль читал нам лекции по новейшей запад­ной философии и вел семинары. И тут уже нужно было читать Виндельбанда, Риккерта, даже Маха. Помню мое удивление, когда я впервые открыл Маха. До этого я знал о Махе и его идеях только на основании «Материализма и эмпириокритицизма», который мы изучали на 1 курсе. После чтения ленинской работы (которая тогда, правда, не вызвала у меня критического отторжения, но показа­лась довольно скучной) у меня сложилось представление

о Махе как отчасти о дураке, отчасти просто сумасшед­шем. Тем сильнее было мое изумление, когда я понял, что Мах — интересный и по-своему глубокий мыслитель, пытающийся осмысливать современные ему проблемы физики и психологии, выдвигающий аргументы в защиту своей философской позиции.

Вообще учеба на философском факультете позволяла знакомиться с классическими философскими текстами — были ли это тексты Маркса, Канта или Гегеля. Это было обязательным даже в сталинские годы. И если к тому же попадался думающий преподаватель, то, по крайней мере, по некоторым дисциплинам можно было получить непло­хую подготовку.

Большую роль в развитии нашего поколения сыграли лекции Т. И. Ойзермана по истории марксистской фило­софии. Именно от Теодора Ильича мы узнали об идеях раннего Маркса, которые в то время не популяризирова­лись. В 1954 г. Теодор Ильич прочитал нам спецкурс по «Критике чистого разума» Канта, который я считаю рево­

люционным. Т.И.Ойзерман тщательно, параграф за пара­графом, разбирал знаменитую кантовскую «Критику», комментировал ее и сопоставлял с ходячими представле­ниями о познании, которые преподносились нам до этого в курсе диалектического материализма. Это, конечно, не было критикой марксизма. Наоборот, лектор пытался показать, что марксистская философия понимается у нас поверхностно и даже искаженно, ибо она не может быть по своему уровню ниже того, что сделано Кантом. Но это была сильнейшая критика ходячего диамата и формули­ровка тех серьезных проблем, которые есть в области теории познания и которые во многом еще предстоит разрабатывать. А мы, слушатели спецкурса, начали обсто­ятельно штудировать Канта.

JI. М. Насчет Т. И. Ойзермана — разговор особый. Я вообще считаю его нашим патриархом, центральной фи­гурой в преодолении прежнего догматизма. Вспомни, сколько работ, отмеченных незаурядным талантом и чув­ством профессионального достоинства, он написал. А его удивительная работоспособность и эрудиция. Скоро его 90-летний юбилей, и нам еще представится возможность обо всем этом сказать, а сейчас в памяти всплывают события более чем полувековой давности, когда мы спе­шили в Круглый зал философского факультета на лекции доцента Т. И. Ойзермана. Нет нужды напоминать, что это были годы жестокого подавления всякого свободомыс­лия, а поэтому с благодарностью вспомним тех препода­вателей, которые стремились и во многом сумели привить студентам навыки творческого мышления. И конечно, наиболее яркое впечатление оставил курс Т.И. Ойзерма­на по истории марксистской философии. Наверное, такая оценка выглядит неожиданной: сегодня марксизм почти единодушно объявлен оплотом догматизма и умственной окостенелости. Но Т. И. Ойзерман не ограничивался ме­ханическим пересказом и даже комментированием от­дельных работ Маркса и Энгельса, он стремился выявить содержательную логику развития их взглядов. И здесь перед ним открывались широкие возможности. Учение, которое вошло в мировую культуру как марксизм, сфор­мировалось в результате безжалостной переработки, пе­реплавки прежних учений. Речь должна идти не о после­довательной смене различных, как бы завершенных док­

трин, а о стремительном становлении личного миросозер­цания. Вспомни их работы раннего периода: яркие, афо­ристические высказывания, подлинный фейерверк блес­тящих метафор, свидетельствующих о предельной само­критичности, творческой увлеченности, готовности все подвергать сомнению. И, конечно, мастерство самого лектора. Т. И. Ойзерман — натура художественная, он сумел так, я бы сказал, срежиссировать свои выступле­ния, что мы слушали его как зачарованные. Многозначи­тельный факт. Когда заходит речь о наиболее творческих философах, то обычно называют имена А. А. Зиновьева, Э. В. Ильенкова, М. К. Мамардашвили, Б. А. Грушина, Г. С. Батищева. А ведь все они свои дипломы или канди­датские диссертации посвятили анализу логики «Капита­ла» Маркса, как бы впитав динамичность и энергетику его мышления, мастерски переданную доцентом Т. И. Ойзер- маном.

Совершенно согласен. Теодор Ильич читал нам свой спецкурс уже в 1954 г., когда на факультете происходили большие, поистине революционные изменения, и исклю­чительная заслуга в этом принадлежит Теодору Ильичу. На мой взгляд, та проблематика, которая наиболее инте­ресно разрабатывалась в нашей философии в последую­щие 60—80-е гг. была сформулирована именно на фило­софском факультете МГУ в 1954—1955 гг. Факультет в это время стал центром развития философии в нашей стране.

JI. М. Что конкретно ты имеешь в виду?

В. JI. Прежде всего появление двух молодых препода­вателей, которые стали возмутителями философского спо­койствия и повели за собою молодежь. В 1953 г., через несколько месяцев после смерти Сталина, аспирант ка­федры истории зарубежной философии Э. В. Ильенков защитил кандидатскую диссертацию, посвященную ис­следованию логики марксовского «Капитала». Год спустя состоялась защита диссертации на близкую тему аспи­рантом кафедры логики А. А. Зиновьевым. Тематика обе­их диссертаций может показаться весьма специальной. В действительности же речь шла о формулировании новой философской проблематики и об оппозиции целому ряду догм официального диамата и истмата. Обе диссертации, отталкиваясь от интерпретации марксова метода в «Капи­

тале» (знаменитое «восхождение от абстрактного к конк­ретному»), открыли для нашей философии совершенно новое по тем временам исследовательское поле: логика построения и развития научной теории, методы этого развития, взаимоотношение теоретического и эмпиричес­кого знания, логики исследования и логики изложения и т. д. Иными словами, речь шла о теории научного позна­ния. Понимание Ильенковым и Зиновьевым формирова­ния и развития теоретического знания на пути «восхож­дения от абстрактного к конкретному» (следуя Марксу) вступало по сути дела в противоречие с известным ленин­ским положением о развитии познания (которое было неприкасаемой идеологической догмой) как о движении «от живого созерцания к абстрактному мышлению и от него к практике». Но до некоторых пор это противоречие было как бы неявным, прямо не формулировалось. В обстановке воцарившейся в нашем обществе в 1954 — первой половине 1955 гг. относительной «оттепели» Иль­енкову и Зиновьеву было разрешено преподавать. У них сразу же появилось множество восторженных последова­телей среди студентов. Одним из них был и я, тогда студент 4 курса.

JI. М. Я бы сказал даже категоричнее: уже к началу

1950. года на факультете сложилось представление, что изучение логики «Капитала» Маркса — наиболее перс­пективное направление развития философии. Да я и сам на 3-ем курсе делал доклад на кафедре Т. И. Ойзермана «Логическое и историческое в «Капитале» Маркса, пола­гаю, достаточно дилетантский.

В. Л. Доложен сказать, что сам я в 1951 г. не связывал с логикой «Капитала» наиболее перспективное направле­ние развития нашей философии. Диамат, который нам в эти годы преподавали, был предельно догматичным. Для меня (как и для многих других философов нашего поко­ления) вся эта проблематика стала явной лишь в 1953—

1954. гг., после защиты кандидатских диссертаций Ильен­ковым и Зиновьевым. Конечно, я понимаю, что и та, и другая диссертации готовились еще в 1951 — 1952 гг. Но все же ясно, что появление и распространение принци­пиально новой философской тематики стало возможным только после смерти Сталина. Оглядываясь назад, я осо­бенно ясно представляю себе революционизирующую

1955. роль для нашей философии того, что Ильенков и Зиновь­ев сделали в середине и второй половине 50-х гг. Дело не только в том, что они были родоначальниками интерес­ных школ в определенной области философии. Я считаю, что их идеи и программы означали принципиальный рубеж в развитии нашей философии в целом. Это было как бы открытием нового мира. И новых, по-настоящему философских методов исследования. Те, кто работал в нашей философии после них, сколь далеко бы не расхо­дились их идеи между собой и сколь сильно бы они не отходили в некоторых пунктах от идей своих учителей, были бы невозможны без Ильенкова и Зиновьева.

1956. JI. М. Конечно, именно они сыграли роль главных молотобойцев, пробивших брешь в монолите «диамата». Круг профессиональных интересов каждого из них был необычайно широк. Но, как мне представляется, доволь­но рано проявилось и различие их подходов к исследова­нию диалектики и методологии. Зиновьев прежде всего занимался разработкой собственной концепции много­значной неклассической логики, а впоследствии и соци­ологии. Ильенкова же интересовало построение общей теорией мышления и личностного развития человека.

1957. В. JI. Да. Я как раз собирался подчеркнуть, что с самого начала в философско-методологической интер­претации «Капитала» (а поэтому и в понимании характе­ра и задач философии) между Ильенковым и Зиновьевым обнаружились существенные расхождения.

1958. Ильенков понимал науку и научность в духе высокого классического рационализма, прежде всего в духе немец­кой философской классики: Кант, Фихте, Гегель (поэтому участники его семинара, — а я стал в 1954 г. не только его участником, но и старостой — должны были основательно штудировать как Маркса, так и названных классиков). С этой философской традицией он связывал и методологи­ческие уроки «Капитала». При таком понимании пробле­матика научного познания и знания оказывается не проти­вопоставленной гуманистическим проблемам, а непосред­ственно с ними связанной. Поэтому не случайно фило­софское развитие Ильенкова вело его впоследствии к таким нопросам, как природа идеального, проблемы личности, творчества, деятельности, воображения, фантазии, как про­блематика ранних философских работ К. Маркса. Не слу­

1959. чаен его интерес к вопросам психологии, педагогики, эти­ки и эстетики. Среди его учеников и сподвижников оказа­лось немало выдающихся деятелей в этих областях (назову только В. В. Давыдова, В. П. Зинченко, А. И. Мещеряко­ва). Он был в близких отношениях с нашими выдающими­ся психологами А. Н. Леонтьевым и П. Я. Гальпериным. Значительная часть наших известных философов последу­ющего времени (В. С. Библер, Г. С. Батищев, Ф. Т. Михай­лов, В. М. Межуев, М. К. Петров и др.) были либо его непосредственными учениками, либо испытали серьезней­шее влияние его идей, которое не прекращалось и тогда, когда они разрабатывали собственные концепции и по каким-то вопросам вступали с ним в полемику. Как сказал впоследствии один из них: «Все мы вышли из ильенков- ской шинели».

1960. От Зиновьева шла другая интерпретация философской методологии. Упор здесь делался на выявление некоторых способов познавательной деятельности («приемов») и их увязанности в определенные структуры. Впоследствии ряд представителей этой школы ушел в область математичес­кой логики (в частности, сам Зиновьев), другие стали заниматься системно-структурными исследованиями (пред­восхитив некоторые идеи французского структурализма — это ранние работы Б. А. Грушина и М. К. Мамардашвили), третьи (Г. П. Щедровицкий и его школа) стали заниматься системно-деятельностной методологией, четвертые, опи­сав сложный путь развития, отошли от исходной сциенти­стской установки и ассимилировали идеи феноменологии и экзистенциализма (М. К. Мамардашвили). Между этими двумя линиями в философском движении 50—70-х годов в нашей стране существовали непростые отношения. С од­ной стороны, всех представителей движения объединяло неприятие официальной идеологии и официального ис­толкования марксизма. С другой стороны, полемика меж­ду ними была довольно острой. Вместе с тем, как мне сегодня представляется, имело место и взаимное обога­щение (не сознававшееся в то время большинством из них).

1961. Л. М. Что ж, я вижу, что ты сохранил восторженность тех лет. А как сегодня, спустя 45 лет, ты оцениваешь идеи Ильенкова, которые в те годы обсуждались в его философском семинаре?

1962. В. JI. Дело не в восторженности. Я как раз и пытаюсь трезво оценить то, что было в нашей философии с моей сегодняшней точки зрения. Конечно, сегодня я воспри­нимаю эти идеи уже в ином контексте. Многое измени­лось и в жизни, и в моем понимании философии. Теперь особенно явственным становится смысл идей Ильенкова в «большом времени», как сказал бы М. М. Бахтин. Сей­час для меня ясно, что вся та методологическая пробле­матика, с которой начинал Эвальд Васильевич и которой он так увлек философскую молодежь, а главное предла­гавшиеся им решения, были по существу предвосхище­нием той проблематики, которой западные специалисты по логике и методологии науки стали заниматься полтора десятка лет спустя (интересно было бы сравнить ильен- ковское толкование диалектики абстрактного и конкрет­ного с знаменитым лакатосовским методом научных ис­следовательских программ, а его критику философского эмпиризма с тем, что позднее стало обсуждаться как проблема теоретической нагруженности эмпирического факта). Особенно интересно, что та проблематика, кото­рая сегодня кажется чем-то вполне привычным, тогда воспринималась большинством наших философов (кстати сказать, и большинством западных) как что-то еретичес­кое. Примерно то же произошло с сделавшей целую эпоху в нашем философском развитии статьей Ильенкова

1963. о природе идеального. Первоначально она была опубли­кована во 2 томе «Философской Энциклопедии» в 1962 г. Ильенковское понимание идеального, которое по сути дела было изящной попыткой решения старого спора психологистов и анти-психологистов, было сразу же встре­чено в штыки огромным большинством нашей философ­ской публики. На автора посыпались обвинения во всех смертных грехах: в объективном идеализме (Как же! Ведь Эвальд Васильевич считает, что идеальное может суще­ствовать вне индивидуального сознания!), в отходе от истин марксизма-ленинизма и т.д. Принятый в нашей философии того времени наивный психологизм не мог переварить необычные идеи Ильенкова, хотя эти идеи продолжали славную традицию. Сейчас, когда мы прочи­тали Поппера, а некоторые даже ознакомились с поздним Витгенштейном, мысль о том, что содержание идей не обязательно искать в недрах индивидуального сознания

1964. или под черепной коробкой, уже не воспринимается как что-то кощунственное.

1965. JI. М. Раз уж ты упомянул Витгенштейна, то мне хоте­лось бы сказать несколько слов о том громадном значе­нии, которое знакомство с современной философией име­ло для преодоления инерции «диаматовского» мышле­ния. Вспомним те времена. В начале 60-х годов «снизу» постепенно нарастало давление на косные, ритуальные формы официального догматизма. Оно охватило все раз­делы философского знания, но шансы на успех в каждом из них были разные. Разумеется, никакие серьезные но­вации не могли совершиться на столбовой «Осударевой дороге» — в диамате, истмате и научном коммунизме. Здесь партийные идеологи стояли насмерть, обличая ма­лейшие проявления ревизионистской крамолы.

1966. Скажем, дисциплина, известная под названием «науч­ный коммунизм», научной на деле не являлась. Это была схоластически тематизированная система номенклатурных представлений о путях «построения» нового общества и требований, которым послушные граждане должны были удовлетворять. Какой-либо модернизации вся эта конст­рукция, разумеется, не поддавалась. Поэтому профессио­нальное социальное знание могло быть получено лишь вопреки уже существующим официальным догмам, а сле­довательно, по самому определению оказывалось дисси­дентским, социально-неблагонадежным.

1967. Это и произошло, когда обществоведам удалось до­биться признания социологии в качестве самостоятель­ной научной дисциплины со своим понятийным аппара­том и методами конкретных исследований. Ее первые шаги в Институте философии были связаны с созданием Сектора труда и быта во главе с Г. В. Осиповым. Я по­мню, как яростно сопротивлялись «истматчики» любым нововведениям, ограничивающим их монопольное право «открывать» главные закономерности, по которым якобы развивается советское общество. Имеется серьезный до­кумент, подтверждающий официальную позицию на этот счет. Я имею в виду официальную «Записку», информи­рующую ЦК КПСС об обсуждении журнала «Вопросы философии» в Академии общественных наук 17—18 июня 1974 г. которое грубо оборвало надежды на возможность возрождения творческого начала в официальной филосо­

1968. фии. В этом документе злобным обличениям в забвении партийного подхода и некритическом восприятии «буржу­азных идей» подверглись многие известные обществоведы: Ю. А. Левада, Б. А. Грушин, К. М. Кантор, О. И. Шкара- тан, Л. А. Гордон, Э. Клопов, М. К. Петров, А. Я. Гуревич, Н. Ф. Наумова и др.

1969. Безнадежно обстояло дело с философией религии, которая была подменена «воинствующим атеизмом», об­реченным на примитивизм. Напомню, что большевики планировали к 1936 г. ликвидировать все церкви, молит­венные дома и священнослужителей, а к 1937 г. — из­гнать религию «из самых укромных уголков». Планы про­валились. Но когда в 1961 г. было торжественно провоз­глашено спешное построение коммунизма, с которым, как полагали кремлевские теоретики, религия несовмес­тима, «либеральный» Хрущев развязал антирелигиозную кампанию, по своим масштабам и цинизму сопоставимую со сталинскими временами. Так что «воинствующий ате­изм» формировался не как научная исследовательская дисциплина, а как способ «теоретического» оправдания практики изживания веры в Бога, в конечном счете, верующих. Этой задачей определялись его стержневые категории, аргументы, факты, исходные посылки и ко­нечные выводы.

1970. С аналогичными трудностями сталкивались професси­ональные исследователи этики. Это не случайно. Глав­ным препятствием на пути создания тоталитарного строя было именно личностное, нравственное (то есть, авто­номное, идущее «изнутри») сознание и поведение инди­видов, неподвластное контролю «сверху»; поэтому шел общесоюзный отстрел людей талантливых, с независи­мым мышлением и чувством личного достоинства.

1971. Отсюда стремление партократов свести этику к вос­хвалению и оправданию от имени науки насильственной деятельности по выведению homo soveticus. Я хорошо знал «главного этика» А. Ф. Шишкина, глубоко порядоч­ного, эрудированного специалиста. Суровая личная судь­ба сделала его предельно осторожным, но и ему крепко доставалось за учебник «Основы марксистской этики», о научных достоинствах которого говорить как-то неудоб­но. Для разработки этики как философской дисциплины, много сделал О. Г. Дробницкий. Он работал в моем сек­

1972. торе, и я помню каким свирепым нападкам он подвер­гался со стороны казенных идеологов, особенно за его идею о бессубъектности моральных предписаний. Таким «субъектом» могло быть лишь Политбюро.

1973. Как видим, излюбленным методом шельмования воль­нодумных авторов было обвинение в некритическом за­имствовании «реакционных буржуазных концепций», о которых бдительные корифеи серьезного представления не имели. Однако они все чаще участвовали в зарубеж­ных конгрессах и симпозиумах, и хотя в основном были нацелены на то, чтобы «дать отпор», это предполагало хоть какое-то знание иностранных доктрин и имен. (Пом­нишь, как после гибели в авиационной катастрофе 3 мар­та 1973 года О. Г. Дробницкого и Д. Д. Среднего нас вме­сте с Г. М. Тавризян тем же рейсом срочно отправили в Варну, чтобы готовить критические «ориентировки» на доклады западных участников предстоящего конгресса). Поэтому всячески поощрялось изучение (правда, непре­менно «с разоблачением») современной западной фило­софии.

1974. Но вы, эпистемологи, полагаю, были довольны: зна­комство с новейшими западными работами вводило в курс живой философской мысли и позволяло под видом критики творчески развивать нетривиальные, «еретичес­кие» идеи. Росло число способных аспирантов, всерьез занимающихся современной западной мыслью, где они были относительно свободны в своих интерпретациях и могли отделываться формальными критическими оговор­ками. Стали появляться вполне приличные работы (преж­де всего, по неопозитивизму и экзистенциализму), кото­рые постепенно отвоевывали какие-то островки здравой критической мысли. В результате уточнялись старые по­нятия («деятельность», «рефлексие») и вводились новые («неявное знание», «неклассическая рациональность», «мета-эпистемологическое исследования»), обогащались эвристические схемы, сам язык теории познания. Иными словами, в сфере эпистемологии осуществлялся прорыв на новый теоретический уровень философствования, осо­бенно если напомнить, как выглядела эта проблематика лет двадцать назад.

1975. В. JI. Да, та теория познания, которую нам преподава­ли в начале 50-х гг. и которая была изложена в известных

1976. тогда книгах М. А. Леонова, Ф. И. Хасхачиха и др., была в действительности наивной, догматизированной и идео­логизированной разновидностью сенсуализма, хотя на словах от сенсуализма открещивалась. В принципе то же относится к книге Т. Павлова «Теория отражения», хотя в некоторых вопросах автор книги позволял себе некото­рые вольности и поэтому критиковался за «идейные ошибки». Преподававшаяся нам теория познания исхо­дила из идеи В. И. Ленина о «данности материи в ощуще­ниях», из его же идеи о движении познания от «живого созерцания к абстрактному мышлению». При этом «жи­вое созерцание» понималось психологически, а посколь­ку психология в те годы в соответствии с официальными указаниями сводилась к физиологии высшей нервной деятельности, то нам и пересказывали учение об услов­ных рефлексах. Что же касается «абстрактного, мышле­ния», то оно трактовалось в духе элементарной формаль­ной логики (понятие, суждение, умозаключение) с неко­торыми добавлениями «диалектической логики», которую каждый преподаватель понимал по-своему и рассказ о которой в большинстве случаев не добавлял ничего прин­ципиально нового к тому, что можно было узнать уже из логики формальной. Излагавшаяся нам теория познания такого рода не вызывала энтузиазма и тем более желания работать в этой области: не очень понятно было, что серьезно можно здесь исследовать. Я и не собирался заниматься проблемами теории познания до тех пор, пока не встретил Ильенкова и не начал работать в его семина­ре, т. е. в конце 1953 г.

1977. Эвальд Васильевич рассказывал нам о совершенно иной проблематике. Теория познания была истолкована как теория научного познания. В этом понимании она совпадала с тем, что потом стали называть методологией научного познания, и с тем, что сам Ильенков называл диалектической логикой. Подобная версия теории позна­ния противостоит сенсуализму и продолжает гегельянс­кую (и, как я впоследствии узнал, неокантианскую) тра­дицию. При таком понимании теории познания она дей­ствительно становится философской дисциплиной, от­личной от психологии (тем более от физиологии высшей нервной деятельности) и от формальной логики. Ильен­ков неоднократно говорил нам, участникам его семинара,

1978. что философия не занимается т.н. чувственным познани­ем — это дело психологии. (Сегодня для меня ясно, что философия не может не анализировать чувственный опыт, т.н. «данное», своими собственными средствами — в этом убеждает развитие в XX в. как феноменологии, так и аналитической философии). Ясно, что такая позиция вступала в серьезный конфликт с официальной установ­кой советской философии. И этот конфликт должен был раньше или позже обнаружиться. Он выявился тогда, когда Ильенков вместе с В. И. Коровиковым выступили с знаменитыми тезисами о предмете философии. Это про­изошло, если я не ошибаюсь, в начале 1954 г.

1979. JI. М. В 1950 г. по вздорному обвинению в антисовет­ской деятельности арестовали моего отца, генерала КГБ. Следствие длилось более двух лет. Сейчас вспоминать об этом не хочется. Последствия очевидны: мне, студенту «идеологического» факультета, пришлось перейти на «нейтральную» проблематику формальной логики. Дип­лом я писал о законе достаточного основания под руко­водством П. С. Попова, а позже кандидатскую диссерта­цию о логической концепции Фердинанда К. С. Шилле­ра. Ну а ты, насколько помню, принимал самое активное участие в обсуждении «тезисов гносеологов» на заседани­ях Ученого Совета философского факультета.

1980. В. JL Дело было так. Ильенков и другой молодой преподаватель кафедры истории зарубежной философии, Валентин Иванович Коровиков, написали тезисы о том, в чем состоит предмет философии. Валентина Ивановича я тоже хорошо знал, так как он вел у нас семинары по истории зарубежной философии и пользовался большой популярностью. Тезисы эти были по тем временам ерети­ческими (в полной мере я осознал это гораздо позже). В них Ильенков и Коровиков доказывали, что теперь, когда философия уже не может играть роль натурфилософии и решать конкретные научные проблемы за специальные науки, ей остается только стать теорией научного знания, т. е. решать вопросы о характере и природе научности, изучая реальный процесс развития науки. В контексте нашей философии середины 50-х годов, когда еще были живы воспоминания о том, как философы поучали био­логов и физиков, эти тезисы были восприняты молоде­жью поистине в качестве откровения, как путеводитель в

1981. новую страну, в которой философы-профессионалы зани­маются не простым «обобщением» данных других дис­циплин и тем более не решают проблемы за другие науки, а имеют дело с собственными, очень интересными вопросами, важными не только для них самих, но и для представителей частных наук, для культуры в целом. Но защищавшаяся в тезисах позиция вступала в прямое про­тиворечие с официальными установками. Во-первых, она была несовместима с пониманием марксистской филосо­фии как «науки о наиболее общих законах развития при­роды, общества и мышления». Нужно сказать, что это официальное понимание, хотя в прямой форме и не было выражено в считавшихся священными работах классиков марксизма-ленинизма, тем не менее довольно хорошо соответствовало ряду высказываний Энгельса и Ленина. Если считать, что философия — это теория познания, то непонятно, что делать с «диалектической теорией бытия» или «диалектической теорией развития» (онтологией). Во- вторых, куда деть исторический материализм, который всегда считался неотъемлемой (а для партийных идеоло­гов даже самой важной) частью марксистско-ленинской философии? Разве может марксистская философия в ее официальном понимании обойтись без учения о классо­вой борьбе и о развитии общественно-экономических формаций? В-третьих, вызывало сомнение само понима­ние теории познания как теории научного познания, ибо что тогда делать с «ленинским учением» об ощущении, о чувственном познании и т.д.?

1982. Когда началось обсуждение этих тезисов на заседании Ученого Совета философского факультета (а таких засе­даний было несколько), на Ильенкова и Коровикова бук­вально обрушились многочисленные критики, которые не пользовались какими-либо рациональными аргументами, а в основном ссылались на высказывания классиков мар- ксизма-ленинизма и указывали на опасность того пути развития философии, который предлагается в тезисах («вы зовете нас в душную сферу мышления, — заявил один из них, — но мы туда не пойдем»). Выступали и сторонники. Насколько я помню, позицию авторов тезисов защищали П. В. Копнин (я тогда впервые увидел его), А. А. Зиновь­ев, Г. П. Щедровицкий, А. С. Арсеньев. Сторонники те­зисов (и сами авторы) пытались ответить на критические

1983. высказывания. По вопросу об онтологии Ильенков и Коровиков заявили, что ее нет и не может быть в составе марксистской философии. «Наиболее общие (или, точ­нее, всеобщие) законы развития бытия» и законы мышле­ния совпадают и выявляются именно на основе анализа мышления. («А как быть с теорией отражения?» — вос­кликнул один из критиков. «Отражение» является не­удачным словом, — парировал А. С. Арсеньев. «И вообще ленинский «Материализм и эмпириокритицизм» — это незрелая работа в отличие от «Философских тетрадей» того же автора» — продолжил он. Я хочу напомнить, что все это говорилось в 1954 г.!). По вопросу о философском характере исторического материализма авторам тезисов сказать по существу было нечего, и это, конечно, делало их позицию уязвимой перед идеологической и демагоги­ческой критикой. То же относилось и к третьему пункту возражений (ленинское учение об ощущении и т. д.). Позднее в некоторых отечественных работах по истории советской философии я прочитал, что полемика Ильен­кова и его сторонников с теми, кто нападал на них (а эти споры в менее ожесточенной форме продолжались и впос­ледствии), была дискуссией «гносеологов» и «онтологов». Я хочу подчеркнуть, что в действительности речь шла не

1984. о полемике разных философских концепций, по крайней мере, в те годы. Так называемые «гносеологи» пытались заниматься реальной философской тематикой, дать но­вый импульс нашей философии (и, как теперь очевидно, им удалось сделать это). Главная цель их противников — защитить существующее положение дел в советской фи­лософии и свои собственные позиции. В качестве сред­ства «онтологи» использовали демагогические и идеоло­гические аргументы. Ведь та «онтология», которая в те годы противостояла позициям «гносеологов», была либо повторением общих естественнонаучных сведений (тео­рии физики о пространстве и времени, т.н. «учение» Лысенко о видообразовании, теория Павлова о высшей нервной деятельности и т.д.), либо же изложением зако­нов диалектики как законов развития (их понимание сна­чала черпалось из «Краткого курса истории ВКП(б)», а потом из некоторых работ Энгельса). Единственным спо­собом «обоснования» такрго рода «онтологии» были ссыл­ки либо на факты естествознания, либо на священные

1985. тексты классиков марксизма-ленинизма. Сегодня мне ясно, что онтология в принципе может быть действитель­но философской дисциплиной, и при том вполне крити­ческой. Но в этом случае она не может обосновываться и разрабатываться без анализа познания и сознания. Одна­ко, я еще раз повторяю, в те годы в нашей философии «гноселоги» и «онтологи» противостояли друг другу не как представители разных теоретических концепций, а как те, кто пытался заниматься реальными философски­ми проблемами, и те, кто не мог и не хотел этого делать, а был озабочен лишь демонстрацией своей «идеологичес­кой выдержанности».

1986. JI. М. А все-таки не кажется ли тебе, что предложен­ное Ильенковым и Коровиковым понимание философии было слишком узким, уводящим философов от решения важных социальных и экзистенциальных проблем? Воз­можно, оно было вызвано прежде всего желанием обрес­ти такую сферу философствования, где идеологический надзор был, по крайней мере, менее ощутим. Это понят­но в условиях того времени, но вряд ли сегодня приемле­мо как теоретически безупречное решение.

1987. В. JI. Я думаю, что, в самом деле, определенное жела­ние найти такую область, в которой философия может быть самою собой, а не служанкой меняющейся партий­ной идеологии, было. Но это не было просто желание «хорошо спрятаться». Понимание того, что не все в нашей жизни обстоит хорошо, начало расти у многих из нас вскоре после смерти Сталина, а особенно после известно­го XX съезда партии. Ильенков из учителя вскоре превра­тился в моего старшего друга, я часто навещал его дома и хорошо представлял его настроения. Это была, конечно, критическая социальная настроенность, близкая тому, что впоследствии реализовалась в «Пражской весне» 1968 г. (недаром Эвальд Васильевич сочувствовал ее лидерам). Речь шла вовсе не об отказе от социализма, а о его демократическом реформировании в соответствии с идеа­лами подлинного Маркса (а не того марксизма-ленинизма, который стал у нас официальной идеологией). «Связь философии с жизнью», в отсутствии которой тогда и много раз впоследствии демагогически обвиняли Ильенкова и других близких ему философов, понималась официальны­ми инстанциями вполне определенно: «философское обо­

1988. снование» очередных решений ЦК КПСС (а во второй половине 50-х и первой половине 60-х годов XX в. эти решения менялись катастрофически быстро). Ильенков и Коровиков предлагали другое: опору на научное знание, на теоретическое мышление и на философию как на реф­лексивную и методологическую основу этого мышления в качестве единственно возможного способа изменения со­циальной реальности. Ибо, как уже стало ясно к середине 50-х годов, с наукой идеология не может ничего сделать. В этом случае исследование мышления, разработка теории научного познания выступает как жизненная миссия фи­лософии, как своеобразный способ социальной критики. Философия толковалась как критическая и самокритичес­кая деятельность, подчиненная своим собственным требо­ваниям. Этическая и эстетическая тематика (которой Эвальд Васильевич посвятил немало работ) не противопо­ставлялась философской теории мышления, а связывалась с нею — в духе Гегеля, неокантианцев (сегодня я сказал бы, что также и в духе Поппера). Идеология же понима­лась в смысле Маркса: как ложное сознание. Идеология пытается нечто внушить без обоснования, притупить ост­роту критического понимания. Философия же (как и на­ука) нацелена на поиск истины. Поэтому термин «идео­лог» был в те годы одним из самых бранных в нашей среде. Интересно, что сказал бы Эвальд Васильевич, до­живи он до наших дней, по поводу современной постмо­дернистской моды, стирающей грани между идеологией и наукой, исследованием и риторикой, истиной и ложью, по поводу широко распространившегося пиара и «политтех- нологии» как его разновидности, т. е. способов манипули­рования сознанием. Сегодня такого рода занятия не толь­ко не считаются предосудительными в некоторых кругах, но даже и весьма модны — наверное, потому, что очень прибыльны. Между прочим, интересный сюжет для раз­мышлений о том, что произошло с нашей интеллигенцией за последнее десятилетие.

1989. JI. М. Сильно подозреваю, что твои симпатии не про­шли мимо номенклатурных «кураторов»?

1990. В. JI. Симпатиями дело не ограничилось. Я, тогда сту­дент 4 курса, тоже выступил в этой дискуссии (насколько я помню, единственным из студентов). И, конечно, как горячий защитник Ильенкова и Коровикова. В силу сво­

1991. ей наивности я не предполагал, что мне это дорого обой­дется. А между тем, наказание «отступников» не застави­ло себя долго ждать. В начале 1955 г. кто-то из препода­вателей написал в ЦК КПСС о том, что на философском факультете завелись опасные ревизионисты, которые сво­ими идеями заражают молодежь. Идеологический отдел ЦК КПСС назначил специальную комиссию по проверке факультета. В результате появилась соответствующая бу­мага, в которой разоблачались Ильенков, Коровиков и их сторонники, а в качестве того студента, который попал под их вредное идейное влияние, назывался как раз я. О том, что моя фамилия попала в решение Идеологическо­го Отдела ЦК КПСС, я тогда не знал, однако быстро догадался, что произошло нечто нехорошее, касающееся в том числе непосредственно меня. Ильенков и Корови­ков были уволены с факультета. То же вскоре произошло с Зиновьевым. Ильенкова и Зиновьева взяли в Институт философии АН СССР: им все-таки разрешили занимать­ся исследованиями, но запретили преподавать. Корови­ков вообще изменил сферу своей деятельности и занялся международной журналистикой. В течение нескольких десятков лет он работал спецкором «Правды» — сначала н Индии, а затем в разных африканских странах. С факультета были также уволены молодые популярные преподаватели, поддержавшие в той или иной форме идеи «гносеологов»: Г. С. Арефьева, В. Н. Бурлак. В это же время несколько аспирантов кафедры истории рус­ской философии начали борьбу с методами изучения истории русской философии, которые практиковались на этой кафедре. Этими смутьянами были Е. Г. Плимак,

1992. В. Ф. Карякин, И. К. Пантин. Вскоре последовало изгна­ние и этих «отщепенцев». Весной 1955 г. на партийном собрании факультета (я не был тогда членом партии и о том, что было на собрании, узнал от своих товарищей) несколько человек выступили с вопросами по поводу сня­тия Г. М. Маленкова с поста Председателя Совета Мини­стров СССР. Все они были немедленно исключены из партии, в том числе наш сокурсник, фронтовик, парторг нашего курса А. И. Могилев (некоторых из исключенных потом восстановили, но наказали в другой форме). Весной 1955 г. в руководящих партийных инстанциях сложилось мнение о философском факультете МГУ как о рассаднике

1993. идейной заразы. Особенно зараженным был объявлен наш курс. В итоге со всего курса в аспирантуру было взято всего 2 человека. Хотя я имел рекомендацию в аспирантуру в начале 1955 г., сразу же после работы комиссии ЦК КПСС мне отказали в этой рекомендации. На 4 и 5 курсах научным руководителем моих курсовой и дипломной работ был Ильенков. В апреле 1955 г., после увольнения с факультета, Эвальд Васильевич для того, чтобы не ставить под удар защиту моего диплома, отка­зался от научного руководства и попросил быть моим руководителем М. Ф. Овсянникова (он только что вернул­ся на факультет после многолетнего перерыва). С помо­щью Михаила Федотовича я защитился (и даже получил красный диплом). Правда, на работу я смог устроиться с большим трудом и только через полгода после окончания факультета. Это была кафедра философии Московского Государственного Экономического Института (впослед­ствии он был слит с Институтом народного хозяйства имени Плеханова), куда меня взяли лаборантом: препода­вать мне не доверили. Там я проработал 2 года. Кличка «гносеолог», которую прилепили и мне, была в те годы свидетельством идеологической неблагонадежности.

1994. Что же касается философского факультета МГУ, то его разгром весной 1955 г. привел к тому, что он перестал на многие годы быть центром развития нашей философии. Этот центр переместился в другие места. Это был прежде всего Институт философии АН СССР, где начали работать Ильенков, Зиновьев, где работали в те годы П. В. Копнин,

1995. С. J1. Рубинштейн, Н. Ф. Овчинников, И. В. Кузнецов, М. Э. Омельяновский, П. В. Таванец, Д. П. Горский. В на­чале 60-х гг. в Институт пришли В. Ж. Келле, Т. И. Ойзер- ман, О. Г. Дробницкий, В. А. Смирнов, Г. С. Батищев, Е. П. Никитин. Я помню, что ты тоже пришел в Институт в эти годы. В аспирантуру Института поступили М. К. Пет­ров, Н. С. Мотрошилова, В. С. Швырев. Н. Н. Трубников, В. М. Межуев. Четверо последних потом остались рабо­тать в Институте. Это был журнал «Вопросы философии», куда с философского факультета МГУ во второй полови­не 50-х годов перешли И. Т. Фролов, М. К. Мамардашви­ли, И. В. Блауберг, к которым вскоре присоединились Э. Ю. Соловьев, В. Н. Садовский. Это была «Философская Энциклопедия», работа над которой началась в конце 50-х

1996. тдов коллективом, включавшим А. Г. Спиркина, 3. А. Ка­менского, Ю. Н. Давыдова, П. П. Гайденко, М. Б. Туров­ского, Э. Г. Юдина и др. В начале 60-х годов в число них центров вошел также Институт истории естествоз­нания и техники АН СССР, в котором его тогдашний директор Б. М. Кедров собрал немало ходивших под иде­ологическими подозрениями философов: В. С. Библера, А С. Арсеньева, Б. С. Грязнова, А. Ф. Зотова, В. J1. Раби- нонича, И. С. Алексеева, а впоследствии изгнанных или иолуизгнанных из партии А. П. Огурцова, П. П. Гайденко и др.

1997. JI. М. Помимо искоренения «гносеологов», напряжен­ней обстановка на факультете существовала в связи с дискуссией конца 50-х — начала 60-х годов о соотноше­нии диалектической и формальной логики. Кстати, она Г>ыла вызвана статьей Б.М. Кедрова, в которой он дал недогматическую интерпретацию известной мысли Лени­на о том, что «не надо трех слов». Не кажется ли тебе, что дискуссия эта была во многом схоластичной, если уценивать ее теоретическое, а не сугубо идеологическое содержание? И не оказались ли в конечном счете несос­тоятельными все попытки разработки диалектической логики как противостоящей логике формальной?

1998. В

      33

      . Л. Я уже говорил о том, что как Ильенков, так и 1иноньев понимали первоначально диалектическую логи­ку как методологию науки, совпадающую с теорией науч­ного знания. При таком толковании не возникает конф­ронтации между нею и логикой формальной. Если после­дняя имеет дело с правилами формального вывода, то первая — с требованиями и нормами неформального мыш­ления. Поэтому в конце 50-х годов не только сторонники Ильенкова, ориентировавшиеся на гегелевскую традицию, по и сторонники Зиновьева (в частности, Грушин, Мамар- дашвили) выступали как представители диалектической логики. Г. П. Щедровицкий, бывший сначала сторонни­ком Зиновьева, с конца 50-х годов начал разрабатывать собственную теорию «содержательно-генетической» логи­ки, которую он, правда, не называл диалектической, но в рамках которой пытался разрабатывать те самые вопросы, которые как раз и считались прерогативой диалектической чогики, в частности, проблемы формирования и развития научных понятий. Вокруг этой концепции он сумел со-

1999. l.ik 1524

2000. здать собственную оригинальную школу (ей было дано название «Московского методологического кружка»). Я считаю, что обе программы — как Ильенкова, так и Зино­вьева — породили немало интересных исследований (на материале «Капитала» и ряда других наук), осуществляв­шихся в рамках нового понимания философии и методов работы в ней, о чем я уже говорил. Однако общая дискус­сия конца 50-х — начала 60-х годов о соотношении диа­лектической и формальной логики сегодня мне кажется неудовлетворительной. Во-первых, по причине недоста­точного понимания возможностей формальной логики не только сторонниками диалектической логики, но и сто­ронниками логики формальной. Сегодня ясно, что прави­ла формальной логики являются достаточно гибкими, что они могут меняться вплоть до отказа в некоторых случаях от закона запрета противоречия — во всяком случае на уровне объектного языка (сегодня за рубежом некоторые формальные системы, допускающие противоречие, пре­подносятся как системы диалектической логики). Во-вто- рых, потому, что нормы неформального мышления пони­мались тогда в более узком смысле, чем это в принципе возможно. Сегодня в мире исследования неформальной логической грамматики языка сторонниками Витгенштей­на, неформальной логики группой американских исследо­вателей, повлиявшей на программу «философии для де­тей», логики развития научного знания, развивавшейся Поппером (то, что Поппер называл «объективным мышле­нием») и его сторонниками, демонстрируют важность про­блематики неформального мышления и возможность ус­пешной работы в этой области. Другой вопрос: нужно ли считать эти исследования диалектической логикой и обя­зательно ли они должны быть связаны с диалектикой в ее традиционном понимании?

2001. К тому же к этой дискуссии подключились философы с весьма странным пониманием диалектической логики, в которой они находили особые «диалектические» сужде­ния и силлогизмы (В. И. Черкесов и др.). Дискуссия в начале 60-х гг. все больше становилась схоластической, а понятие диалектической логики в результате этого в зна­чительной степени было скомпрометировано.

2002. Нечто похожее произошло с исследованием категорий. Для Ильенкова, Зиновьева, Грушина, Мамардашвили,

2003. Щедровицкого и др. (при всех различиях между ними) категории были выражением способов мышления, а каж- лан категориальная пара задавала проблему, которую предстоит исследовать. Между тем, в начале 60-х гг. мои пилось немало философов, которые подхватили идею и разработке диалектической логики, но поняли ее как тщание системы категорий. При этом содержание каж­дой категории предполагалось данным, уже известным, мдача состояла только в том, чтобы правильно располо­жить категории. И начались бессмысленные дискуссии о |пм, с чего начать систему категорий и в каком порядке категории должны следовать одна за другой.

2004. Я хочу обратить внимание на некоторые особенности нашей жизни того времени, которые мешали развитию и (следовательской программы Ильенкова. Во-первых, по- t тинная идеологическая критика (я бы даже сказал —

1. раиля), которая преследовала его до конца его дней. Ему m и дело указывали на то, что его идеи противоречат иысказываниям классиков марксистско-ленинской фило­софии (если не самого Маркса, то уж во всяком случае Нонина). Ильенков вынужден был защищаться и доказы- иать, что никакого противоречия в действительности нет — и тех условиях это было единственным способом отстоять ирано на продолжение философской работы. Но это неиз­бежно втягивало его в споры о толковании тех или иных шпаг (вроде известной ленинской фразы о совпадении диалектики, логики и теории познания). Убедить своих идеологических критиков Ильенков все равно не мог, а нот тратить время и силы на в целом бессмысленные

1. норы о толковании священных текстов приходилось. Во- пторых, сформулированные им идеи, когда они стали по­пулярными в начале 60-х годов, были подхвачены некото­рыми философами, которые давали им свое, иногда весьма г трапное толкование. В-третьих, у него появились такие с тронники, для которых уже его идеи стали новым свя­щенным писанием, от которого не может быть ни малей­шею отступления. То, что было выражением творческого философского поиска, способом исследования, превраща- ||ось у некоторых сторонников Ильенкова в новый метод разоблачения инакомыслия. Эти философы не признавали никаких философских идей, кроме тех, которые были свя- 1аны с именами Ильенкова, Гегеля и Маркса.

1954. С таким пониманием программы исследований в обла­сти теории познания я не мог согласиться уже в начале 60-х годов.

1955. JI. М. В своем «во-вторых» ты описал одну, удивитель­ную закономерность. Я знаю много случаев, когда прежде гонимые убежденные борцы за творческое развитие на­уки становились начальниками. И происходило порази­тельное превращение. Они сразу же возводили свое тол­кование в ранг непогрешимой истины и начинали пре­дельно нетерпимо относиться к любому свободомыслию. Причем, это было нечто другое, чем агрессивность догма­тиков. Так, из одной долгой беседы в Вене с Ф. В. Кон­стантиновым, я понял, что он отдает себе ясный отчет в том, кто талантлив и способен сказать что-то новое в философии, а кто нет. Первых он внутренне ненавидел, громогласно обличал. Вторых же — публично поддержи­вал. Однако, когда нужно было написать справку «на­верх», он заказывал ее Ойзерману, Келле, Митрохину, Лекторскому и т. д. Это своеобразное двоемыслие нужно всегда учитывать, описывая те времена. Но пора сменить акцент. До сих пор ты преимущественно говорил об об­щей обстановке, о людях, тебя вдохновивших. А как все это воздействовало на тебя самого, на твои собственные исследовательские планы? Само по себе отрицание, даже предельно решительное, как ты знаешь, позитивного зна­ния еще не обеспечивает.

1956. В. JI. Прежде, чем отвечать на твой вопрос, я все же хочу сделать маленькую ремарку относительно превраще­ния борьбы за истину в новую разновидность догматизма. В принципе это бывает нередко. Но вот что касается Ильенкова, там была иная ситуация. В этом случае про­блема была не в догматизации идей самим автором, а в их догматическом восприятии другими. Это тоже интересная тема для размышлений.

1957. А теперь о моих исследовательских занятиях того вре­мени. Во второй половине 50-х годов круг философских текстов, которые я изучал, серьезно расширился. Уже в

1958. г., еще до официального партийного осуждения Ста­лина на XX съезде КПСС, в букинистических магазинах внезапно появилось множество книг, которые до этого купить было нельзя. Я приобрел в это время целый ряд дореволюционных философских изданий: книги Э. Маха,

1959. II. Дюгема, У. Джемса, В. Вундта, В. Виндельбанда, Э. Кас­сирера, Г. Риккерта, Э. Гуссерля, А. Бергсона и др. Я на­чал их читать. В 1956 г., когда, будучи лаборантом кафед­ры философии Московского Экономического Института, я ттовился к сдаче кандидатского экзамена по истории философии, я проштудировал три книги по истории фило­софии Виндельбанда. Они произвели на меня сильное впечатление: это был не просто рассказ о разных фило­софских концепциях, сменявших друг друга, а исследова­ние истории философии как истории проблем. Чтение Дюгема, Кассирера, Риккерта и др. было открытием ино­го, чем гегелевско-марксовское, понимания теории науч­ного познания.

1960. В 1957 г. Павел Васильевич Копнин (бывший тогда »анедующим сектором диалектического материализма Ин­ститута философии АН СССР) и Ильенков (работавший в пом секторе) посоветовали мне поступать в аспирантуру Института, что я и сделал. Годы учебы в аспирантуре (1957-1959 гг.) были продолжением философских поис­ков. Хотя официально в это время в нашей философии продолжалась критика «гносеологов», в ней тем не менее происходило много важных событий, и прежде всего, в области изучения познания, сознания и мышления.

1961. Зиновьев, перешедший работать в Институт филосо­фии, при поддержке работавшего там заведующего секто­ром логики Петра Васильевича Таванца (который стал руководителем моей кандидатской диссертации) увлечен­но устремился в область символической логики как со­временного и многообещающего варианта логики фор­мальной, начал разрабатывать идеи уже в этой области и увлек за собою немало сторонников. Со второй половины М)-х гг. кибернетика из «буржуазной лженауки» стала признанной и развивающейся сферой исследований. Многие наши специалисты в области символической ло­тки начали устанавливать связи с кибернетиками и ма- юматиками. Щедровицкий, не последовавший за Зиновь­евым в его новых увлечениях, разработал свою концеп­цию, наладил связи с психологами, исследовавшими мышление (в частности, с В. В. Давыдовым и др.) и со­тая свой кружок, включавший немало молодых филосо­фов, логиков, психологов, которые еженедельно собира­нии» для докладов и дискуссий. В конце 50-х гг. вышли

1962. в русском переводе некоторые работы Б. Рассела, «Логи- ко-философский трактат» Л. Витгенштейна, в начале 60-х годов были изданы работы Р. Карнапа, Ф.Франка и дру­гих представителей логического позитивизма. Все это чи­талось и горячо обсуждалось. В 1957 г. появилась книга нашего выдающегося философа и психолога Сергея Ле­онидовича Рубинштейна «Бытие и сознание», в которой ряд принципиальных проблем теории познания (психо­логизм и антипсихологизм, психическое и идеальное, субъект и объект и др.) был поставлен во многом по- новому. К тому же автор прекрасно знал историю не только психологии, но и западной философии XX века и анализировал немарксистские концепции не с идеологи­ческих позиций, а в духе добротных академических тра­диций. За этой книгой последовали две другие того же автора, посвященные прежде всего психологии мышле­ния, но в которых в то же время пространно обсуждались принципиальные философские сюжеты, связанные с ана­лизом знания и познания. С конца 50-х годов после более чем 20 лет фактического запрета началй переизда­вать классические работы Л. С. Выготского (а кое-что из них издавать впервые) — это оказало колоссальное влия­ние не только на психологов, но и на всех, кто исследо­вал познание и мышление.

1963. В 1958 г. в Институте философии для аспирантов и молодых ученых начал читать лекции приглашенный из Грузии Константин Спиридонович Бакрадзе. В течение нескольких семестров он прочитал два курса: один, по­священный философии Гегеля, другой — новейшей и современной западной философии, преимущественно не­мецкой философии второй половины XIX века и первых двух десятилетий XX века (вскоре эти лекции были изда­ны в Тбилиси в виде книг на русском языке). Я посещал эти лекции, которые в ряде отношений были необычны. Бакрадзе прекрасно знал гегелевскую философию, но его интерпретация была иной, чем та, которой придержива­лись московские поклонники Гегеля. Поразил и его ана­лиз немецкой философии рубежа столетий. Лектор тща­тельно, без искажений и произвола, излагал философ­ские концепции, выделяя в них реальные проблемы и указывая на новые подходы и интересные идеи. Так, например, излагая теорию Кассирера, Бакрадзе специ­

1964. ально отмечал, что немецкий философ во многом прав в критике традиционной трактовки понятия. Прекрасно и летально излагалась гуссерлевская феноменология перво-

1. о этапа (до 20-х гг. XX столетия). Бакрадзе подчеркивал мри этом, что Гуссерль прав в критике психологизма и фадиционной теории абстракции. Когда же лектор пере­ходил к критике, она не имела ничего общего с приня­тым у нас не только тогда, но и много лет спустя, «идео­логическим» разносом и была чисто философской, как тго принято среди коллег во всем мире. После выхода книг Бакрадзе появилась рецензия, в которой автор обви­нялся в объективизме. Этого, конечно, нужно было ожи­дать. Не знаю, по этой ли причине или по какой-то иной, грузинский философ больше не появлялся в Институте философии. Кстати, недавно я обратился к его книгам и обнаружил, что они не устарели.

1954. Л. М. К. С. Бакрадзе был оппонентом моей кандидатс­кой диссертации и дал на нее смутившую меня высокую оценку. Помню забавный эпизод. У меня в тексте упоми­нался «неотомист Джозеф Гейзер», что вызвало его крити­ческое замечание: «Когда я учился во Фрайбурге, мы называли его Иосиф Гейзер». Философы с таким образо- манием у начальства тогда автоматически вызывали подо- ipciine. Но его очень любили в философских кругах, и, как он рассказывал, время от времени как бы невзначай опрашивали: «Котэ» (так его называли близкие люди), а не мог бы ты на неделю куда-нибудь уехать из Тбилиси?». И он понимал, что будут очередные аресты, и уезжал. Через некоторое время ему звонили: «Котэ, приезжай, соскучи­лись». Так вот он и избежал тюрьмы. Ему долгое время отказывали в звании профессора. На его 70-летии я ока- шлея единственным представителем Москвы, предвари- 1слыю запасшись приветствием от АН СССР, подписан­ным П. Н. Федосеевым. А вообще в те годы существовала очень сильная грузинская философская и психологичес­кая школа (Д. М. Узнадзе, К. С. Бакрадзе, С. Б. Церетел- ||и, наш друг Н. М. Чавчавадзе, да и о М. К. Мамардашви- ми не грех вспомнить), Но, извини, я перебил тебя.

1955. В. Л. В конце 50-х и начале 60-х годов я пришел к тердому убеждению, что проблематика теории познания лолжна разрабатываться на более широких основаниях, чем >то допускает узко понятая гегелевско-марксовская

1956. традиция. Для меня стало ясно, что ни Гегель, ни Маркс уже хотя бы потому, что они умерли еще в XIX веке, не могли ни знать, ни решать те проблемы, которые возник­ли позже, в том числе в современной западной филосо­фии, а также в науках, имеющих дело со специальным исследованием познания: психология, символическая ло­гика, семиотика и др.

1957. Я хочу подчеркнуть, что для меня речь не шла об отказе от философии Маркса. Имелось в виду нечто другое: развитие некоторых принципиальных идей марк- совой программы анализа знания (принцип деятельнос­ти, снятие жесткой дихотомии субъекта и объекта, роль культуры и общества в производстве знания и др.) в контексте современного развития западной философии и специальных наук о познании, т. е., если угодно ассими­ляция идей, возникших в том числе и в немарксистской мысли, и одновременно уточнение некоторых положений Маркса и особенно Ленина. Это было что-то вроде «мар­ксистского ревизионизма», который в те годы у нас счи­тался даже более опасным, чем современная «буржуаз­ная» философия. Помню мой разговор на эту тему в начале 60-х годов с одним из догматических сторонников Ильенкова, который решительно не принял моего пони­мания программы теоретико-познавательных исследова­ний, заявив, что все здесь уже сделано Гегелем и Марк­сом (между прочим, сегодня он превратился в рьяного критика Маркса, марксизма и социализма во всех его разновидностях).

1958. Люди, изучавшие проблемы познания и мышления в конце 50-х и начале 60-х гг., будь то философы, логики, психологи, математики, находились в постоянном кон­такте. Развивались разные исследовательские программы, существовали различные школы, шли бурные дискуссии, велась взаимная критика. И вместе с тем было ощущение принадлежности к некоторому единому сообществу. С начала 60-х гг. стали регулярно проводиться Всесоюзные конференции по логике и методологии науки в разных городах страны — это было способом приобщения широ­кого круга философов к исследованию проблематики по­знания. У меня установились тесные отношения с учени­ком П. Я. Гальперина Василием Васильевичем Давыдо­вым, который в это время развивал оригинальную кон­

1959. цепцию видов обобщения, используя идеи Гегеля, Марк­са и Ильенкова и психологические идеи J1. С. Выготского («последствии психологическо-педагогическая концепция Давыдова легла в основу теории развивающего обучения, которая ныне пользуется популярностью во многих стра­нах мира). С учеником С. J1. Рубинштейна психологом Андреем Владимировичем Брушлинским (он работал тог­да в Институте философии) мы регулярно обсуждали проблемы философии и психологии мышления. Я не­сколько раз посещал заседания кружка Щедровицкого (и даже однажды делал там доклад), но быстро понял, что практиковавшийся лидером школы способ исследования иознания для меня неинтересен. Я сознавал значение того, что делали Щедровицкий и его ученики — как теоретическое, так и практическое: для психологии, для исдагогики, а впоследствии для решения разного рода организационных проблем (т.н. организационно-деятель- ностные игры). Ряд идей Щедровицкого (понимание де­ятельности, антипсихологизм в трактовке мышления и др.) мне казались любопытными. Меня однако не устра- инала сугубо технологическая установка, культивировав­шаяся в кружке: разработка приемов и способов решения частных задач. То, что я знал к этому времени о филосо­фии, убеждало меня в мысли о том, что познание не поддается чисто технологическому регулированию, что философия прежде всего обсуждает стратегию познания и его смысл, решает вопросы о предмете знания и о том, что может быть познано.

1960. Я начал читать современную западную философскую литературу, которой тогда не было в русских переводах: американских неореалистов, представителей аналитичес­кой философии (в частности, поздние работы Л. Витген­штейна, классическую книгу Г. Райла «Понятие созна­ния»). Но многие тексты аналитических философов не- нозможно было понять без знакомства с символической логикой. Пришлось заняться и этим. Сначала я сам изу­чил основные учебники по символической логике (не только А. Тарского и Д. Гильберта с И. Аккерманом, но даже С. Клини — советы мне давал наш известный логик Виктор Константинович Финн, которого я знал еще по школе), а потом в течение двух семестров занимался логикой под руководством нашего выдающегося логика-

1961. философа Владимира Александровича Смирнова. Он в 1961 г. вернулся из Томска в Москву и начал работать в Институте философии. У меня завязались тесные контак­ты с ним и его супругой — известным логиком Еленой Дмитриевной Смирновой.

1962. Исследование проблем познания в контексте деятель­ности (на эти сюжеты меня толкали и идеи Ильенкова, и разработки наших психологов — Гальперина, Леонтьева, Давыдова, Рубинштейна, и работа методологического кружка Щедровицкого) побудило меня заняться изучени­ем концепции одного из крупнейших западных психоло­гов и философов XX столетия Жана Пиаже. Пиаже, буду­чи специалистом по психологии мышления, пришел к разработке оригинальной теоретико-познавательной кон­цепции, которую он назвал «генетической эпистемологи­ей», и собственной логической теории — т.н. оператор­ной логики. Развитие познания Пиаже связывал с изме­нением систем действий и операций. Никаких его работ тогда не было в русском переводе. Я за полгода изучил французский язык в той степени, чтобы можно было читать философские и научные тексты, и прочитал три больших тома «Введения в генетическую эпистемологию» (эта работа Пиаже до сих пор не переведена) и многие другие его работы. В результате в 1961 г. в журнале «Вопросы психологии» была опубликована наша с Вади­мом Николаевичем Садовским статья, посвященная ос­новным идеям «генетической эпистемологии» — насколь­ко я знаю, это была первая статья о поздних работах Пиаже на русском языке. В ходе исследовательских поис­ков я натолкнулся на публикации в США только что созданного «Общества по общей теории систем» под ру­ководством известного биолога и методолога Л. Берталан- фи. В 1960 г. мы с Садовским опубликовали в журнале «Вопросы философии» статью о принципах исследования систем. Статью быстро перевели и напечатали в США, и когда в 1962 г. Институт философии посетила группа американских социологов во главе с Т. Парсонсом, вхо­дивший в эту группу математик и специалист по общей теории систем А. Рапопорт специально разыскал нас (мы с ним познакомились и впоследствии много раз встреча­лись). Между прочим, эта публикация послужила толч­ком для бурного развития системно-структурных иссле­

1963. дований в нашей стране. В конце 60-х гг. в Институте истории естествознания и техники был создан специаль­ный сектор системного исследования науки, главными действующими лицами в котором стали В. Н. Садовский, И. В. Блауберг и Э. Г. Юдин. Впоследствии этот сектор перешел в Институт системного анализа АН СССР, где существует до сих пор. В течение тридцати лет выходят и сдаваемые сектором ежегодники «Системные исследова­ния», в которых участвуют представители разных научных дисциплин.

1964. JI. М. Во что же в конце концов вылились твои изыс­кания?

1965. В. JI. Я написал и защитил кандидатскую диссерта­цию, которая в 1965 г. вышла в издательстве «Высшая школа» (моим редактором был Ю. М. Бородай) в виде книги «Проблема субъекта и объекта в классической и современной философии». В ней я сделал попытку дея­тельностной интерпретации познания не только в общем философском плане (исходя из идей Маркса), но и учи­тывая то, что сделано в отечественной психологии (Вы­готский, Гальперин, Рубинштейн), в мировой психологии (Пиаже), в западной методологии науки (операционализм Ьриджмена). Я попытался также дать иную, чем обще­принятая у нас, интерпретацию «теории отражения». Гама эта «теория» была для нашей философии неоспори­мой идеологической догмой, которую нельзя было атако- иать в лоб. В действительности понятие отражения у Ленина допускает двоякую интерпретацию: как непос­редственная данность сознанию познаваемого предмета и как соответствие некоторого существующего внутри со­знания идеального предмета — образа — внешней реаль­ности. На меня серьезно повлияла критика Ильенковым представления о психике, сознании и познании как о чем-то чисто «внутреннем». Ильенков развивал свои идеи и русле традиции немецкой классической философии - Фихте и Гегеля — и Маркса: согласно последнему в деятельности снимается противостояние субъекта и объек­та. Изучение феноменологии, работ американских неоре­алистов, чтение Г. Райла дало мне дополнительные аргу­менты против понимания сознания и познания как чисто «ннутренних» процессов. В свой книге я дал критику понимания познания, «отражения» по принятой у нас

1966. тогда терминологии, как соответствия образа и внешней реальности (впоследствии я нашел обстоятельную крити­ку понимания восприятия как особого идеального пред­мета —«перцепта» и теоретическое и экспериментальное обоснование понимания восприятия как непрерывного процесса извлечения информации в ходе деятельности у знаменитого американского психолога Дж. Гибсона — в его «экологической концепции восприятия», созданной в 70-е годы XX века). В книге я утверждал взаимную соот­носительность понятий субъекта и объекта деятельности и познания.

1967. JI. М. И как в философском мире были восприняты твои идеи?

1968. В. JI. Я получил немало отзывов от своих коллег — философов и психологов. Мою книгу использовали неко­торые болгарские философы в своей борьбе с тем толко­ванием «теории отражения», которое в их стране было непререкаемым, ибо поддерживалось авторитетом Тодора Павлова, бывшим тогда Президентом Болгарской Акаде­мии Наук и членом Политбюро ЦК БКП.

1969. Некоторые отклики были совсем неожиданными. В

1966. г. Институт философии посетил известный югослав­ский философ Михайло Маркович. До этого я знал о нем только из публикаций, посвященных разоблачению совре­менного философского ревизионизма. Он входил в извес­тную философскую группу «Праксис», базировавшуюся в Загребе, хотя сам жил и работал в Белграде и был членом Сербской академии наук. Члены «Праксиса» считали себя сторонниками аутентичного марксизма, который для них был тождественен гуманистическим взглядам молодого Маркса. С их точки зрения понимание марксизма Энгель­сом, Плехановым и Лениным исказило подлинные идеи Маркса. Главным в марксовом философском наследии они считали концепцию практики как деятельности, теорию отчуждения, гуманистическое понимание социализма, тол­кование философии как социальной критики. Термин «ди­алектический материализм» они не принимали: во-пер- вых, потому, что у самого Маркса его нет (этот термин был впервые использован Плехановым, а затем подхвачен Ле­ниным), а во-вторых, потому, что, как они утверждали, подлинная философия Маркса выходит за рамки противо­стояния материализма и идеализма. Они подчеркивали,

1967. что у Маркса нет и не может быть никакой «теории отражения», ибо его деятельностное понимание отноше­ния человека к миру не совместимо с концепцией позна­ния как пассивного отражения. В соответствии со своим толкованием социализма как гуманистического и демокра­тического общества члены «Праксиса» критиковали соци­альную действительность не только в западных капитали­стических странах, но и в самой Югославии, и в Советс­ком Союзе. Все они имели тесные связи с современными западными философами, особенно с теми из них, кто придерживался левых взглядов.

1968. Маркович оказался симпатичным и интересным чело- мском. Он был активным участником партизанской войны и Югославии, учился в Англии, каждый год в течение одного семестра преподавал в США. Его доклад’на засе­дании Ученого Совета Института о ситуации в современ­ной югославской философии вызвал шквал разносной идеологической критики (особенно за отход от «теории отражения»). Маркович встречался с Ильенковым и близ­кими к нему людьми, в том числе со мной, посетил Ленинград. У нас установились хорошие отношения. Я подарил ему свою недавно вышедшую книгу.

1969. После этого прошло примерно два месяца. Я встретил своего друга — историка, который занимался современ­ной Югославией (сейчас это известный ученый, член Российской Академии Наук). Он рассказал мне, что в популярном югославском журнале опубликован рассказ Марковича о посещении Советского Союза и о встречах с советскими философами. Почему-то Маркович особенно иыделял мою книгу как наиболее близкую его понима­нию проблем теории познания. Как сказал мне мой друг историк, информация о статье Марковича прошла в т.н. «тассовских» материалах спецхрана, т. е. была закрытой для широкой публики, но известнЬй для тех, кому надле­жит это знать. Мой друг посоветовал мне не говорить никому об этой публикации: похвала ревизиониста могла шачить, что тот, кого хвалят, сам ревизионист. Через некоторое время в моей квартире раздался телефонный лионок. Звонил Иван Тимофеевич Фролов, который был тогда помощником П. Н. Демичева, секретаря ЦК КПСС но идеологии, и просил меня прийти к нему в здание ЦК. Я тогда не был близко знаком с Фроловым, хотя

1970. встречался с ним еще тогда, когда он в конце 50-х гг. работал ответственным секретарем журнала «Вопросы философии». От Фролова я узнал, что Демичев прочитал «тассовскую» информацию о статье Марковича и попро­сил Ивана Тимофеевича разобраться, что за книгу напи­сал Лекторский и почему его хвалит известный ревизио­нист. Фролов достал мою книгу, прочитал ее и доложил Демичеву, что книга интересная и никаких идеологичес­ких прегрешений в ней нет. После этого у нас с Иваном Тимофеевичем установились тесные отношения. В 1966-

1971. гг. он несколько раз приглашал меня к себе, просил дать справки по тому или иному вопросу, однажды даже пригласил на узкое заседание к Демичеву. Когда Фролов стал в мае 1968 г. главным редактором «Вопросов фило­софии», он сделал мне предложение войти состав ред­коллегии и возглавить отдел диалектического материа­лизма. Я согласился, и в моей жизни началась новая полоса, связанная с работой в этом журнале.

1972. С Марковичем я после этого много раз встречался и в Москве, и в других городах мира. В 1967 г. его исключи­ли из Союза коммунистов Югославии за публичную кри­тику авторитарных методов Тито. А в 1968 г. набор его подготовленной для издания на русском языке книги «Диалектическая теория значения» был рассыпан после того, как он осудил ввод советских войск в Чехослова­кию. Сегодня Маркович, которого у нас многие годы критиковали как «отступника» от марксизма, остается убежденным марксистом, каких теперь уже не так много. Некоторые западные интеллектуалы объявили его также «сербским националистом» за то, что он критикует поли­тику, направленную на расчленение Югославии. После­дний раз я встретил Марковича на Всемирном философ­ском Конгрессе в Бостоне в августе 1998 г. Мы прогово­рили более двух часов. Михайло предсказал все то, что потом случилось с Югославией.

1973. В 1974 г. в Москве проходил Международный гегелев­ский конгресс. Меня разыскал приехавший из ФРГ мо­лодой специалист по педагогической психологии Миха­эль Отте. Он рассказал мне, что он и его друзья (все они занимали левые политические позиции) наткнулись на мою книгу, которая была издана в 1968 г. в ГДР на немецком языке, заинтересовались ею, начали ее изучать

1974. и обсуждать, передавали ее друг другу, делали с нее копии. Они, психологи и специалисты по педагогике, интересовавшиеся философией, восприняли мою книгу как имеющую прямое отношение к тем проблемам, кото­рые их волновали. Я потом неоднократно встречался с Отте. В настоящее время он — директор Института ди­дактики обучения математике в г. Билефельде, ФРГ.

1975. JI. М. Итак, в мае 1968 г. И. Т. Фролов предложил тебе пойти в состав редколлегии «Вопросов философии». Как сегодня тебе вспоминается эта, по-моему, счастливая мора?

1976. В. JI. Мне уже приходилось писать о той роли, кото­рую играл в нашей философии и в целом в нашей куль­туре этот журнал под редакцией Фролова. В конце 60-х и 70-е гг. «Вопросы философии» стали как бы своеобраз­ным центром притяжения для многих наших интеллекту­алов, при этом не только философов. Фролов, талантли- ный философ, прекрасный организатор, сумел установить |ссные отношения журнала с крупнейшими естествоиспы­тателями того времени, такими, например, как П. J1. Капи­ца, М. А. Марков, В. А. Энгельгард, Д. К. Беляев и др., которые не только регулярно печатались в журнале, но принимали активное участие в многочисленных обсужде­ниях, круглых столах «Вопросов философии». При этом в журнале обсуждались не только вопросы, касавшиеся фи­лософского осмысления новых естественнонаучных идей, но и широкий круг проблем культуры, образования, исто­рии и т.д., связанных с главными мировоззренческими исканиями того времени.

1977. В журнале в это время работали такие замечательные /поди, как Мамардашвили (заместитель главного редакто­ра), J1. И. Греков (ответственный секретарь), Г. С. Гургенид- »с, В. К. Кантор, В. Ф. Кормер, Р. В. Садов, Ю. Н .Сеноко­сом, А. Я. Шаров, Б. В. Орешин, А. Е. Разумов, В. И. Кура­ги, Б. Г. Юдин и др. О каждом из них можно было бы написать специально. Членами редколлегии стали выдаю- мшеся философы Б. М. Кедров, Т. И. Ойзерман, А. А. Зи- ноиьев, П. В. Копнин, В. Ж. Келле, Б. А. Грушин, А. А. За- мошкин, ты, Лев, — каждый представлял новые идеи и подходы. Изменения в составе редколлегии были поисти- нс революционными. Это было время больших надежд, интересных публикаций, споров. Я отвечал вместе с

1978. Г.С.Гургенидзе за проблемы диалектического материа­лизма (т. е. онтологии, теории познания, философии на­уки). В журнале мы опубликовали в это время немало интересных текстов, имевших большой резонанс. Укажу в качестве примера на организованную нами дискуссию по проблеме идеального между Ильенковым и Д. И. Дубров­ским (тексты того и другого вышли в конце 1968 и начале 1969 гг., отклики читателей печатались в первой полови­не 1969 г.). В № 1 журнала за 1970 г. была опубликована статья философа из Минска Вячеслава Семеновича Сте­пина, впоследствии главы Минской школы философии науки и ныне крупнейшего в нашей стране специалиста в этой области философии.

1979. JI. М. Странная вещь. Когда я вспоминаю наше совме­стное сотрудничество (например, бурные заседания ред­коллегии «Вопросов философии», работу над советско- чешской книгой о научно-технической революции под руководством Р. Рихты и Б. М. Кедрова), то всегда пред­ставляю тебя уже заведующим сектором. Как и когда ты им стал?

1980. В. JI. В конце 1966 г. заведующим сектором диалек­тического материализма Института философии стал М. М. Розенталь. Его основная работа была в Академии Общественных наук при ЦК КПСС, в Институте фило­софии он работал только на полставки. Розенталь, по­явившись в нашем секторе, сказал, что он может быть заведующим только в том случае, если ему выделят кого- то в качестве такого заместителя, который не только будет заниматься всей организационной работой, но и представлять сектор в тех случаях, когда он не сможет это делать (а он был нездоров). Сотрудники сектора почему-то предложили мне заняться этим делом. Это было для меня неожиданным и странным, так как я никогда не думал о том, чтобы чем-то и кем-то руково­дить. Мне казалось, что организационная работа — не мое дело, что мне гораздо интереснее заниматься иссле­дованиями. Я отказался. Меня начали уговаривать, и в конце концов я согласился. Так я попал в «начальство» против собственного желания.

1981. В 1968 г. директором Института философии был назна­чен вернувшийся в Москву из Киева Копнин (там он по существу заново создал Институт философии Украины и с

1982. успехом руководил им ряд лет). Копнин, сам интересный и талантливый философ, пытался реформировать наш Институт по примеру того, что ему удалось сделать на Украине: поддержать тех, кто занимается серьезными ис­следованиями, создать новые направления, взять новых людей. В конце 1968 г. Розенталь предложил Копнину сделать меня заведующим сектором. Копнин согласился и уговорил меня. Но пока все это обсуждалось в соответству­ющих инстанциях (а это всегда делалось не спеша), выяс­нилось, что действия Копнина стали вызывать все более сильное противодействие тех, кто боялся за потерю своего положения. Таких было немало в Институте. Они имели поддержку со стороны бывшего директора Ф. В. Констан­тинова, ставшего к этому времени академиком-секретарем Отделения философии и права АН СССР. До осени

1983. г. противники Копнина не решались себя прояв­лять. Зато они осмелели после ввода советских войск в Чехословакию в августе 1968 г., решив, что их время снова наступило.

1984. Одна из первых атак была сделана в конце января

1985. г. При этом она коснулась и меня. Было созвано совещание по философии у заведующего Отделом науки ЦК КПСС С. П. Трапезникова. Пригласили философов — членов Академии наук СССР во главе с Константиновым, дирекцию Института философии во главе с Копниным, нссх заведующих секторами Института. Я не был тогда заведующим сектором, но поскольку Розенталь не смог пойти на совещание, я был приглашен вместо него. Выс­тупил Копнин, выступил бывший тогда секретарем парт­бюро Института В. А. Смирнов. Произнес речь Константи­нов. Чувствовалось, что он и другие ищут повода, чтобы напасть на Копнина и на проводимые им реформы. Такой повод быстро нашелся. Слово взяла Е. Д. Модржинская, которая в течение многих лет заведовала сектором критики современной буржуазной философии. Степень ее идейной непримиримости по отношению к западной философии (>ыла обратно пропорциональна степени ее компетентнос­ти: она совершенно не знала и не понимала современных философских проблем и концепций. Модржинская рас­сказала присутствующим, что только что в США опубли­кована книга, посвященная проблеме отчуждения под ре­дакцией Н. Лобковица (тогда он считался одним из глав­

1986. ных наших идеологических противников — в те годы я его не знал, а потом познакомился с ним и неоднократно общался). В книге напечатана статья Ильенкова. После­дний, по словам Модржинской, пытается доказать, что в нашем социалистическом обществе существуют явления отчуждения. Это немарксистская и антисоциалистическая позиция, заявила Модржинская. Ее слова немедленно под­хватил Константинов: я знаю, — заявил он, — что в Институте философии есть люди, которые завтра же гото­вы пойти на улицу с теми самыми лозунгами, с помощью которых совсем недавно в Праге пытались утвердить «со­циализм с человеческим лицом». В Институте нездоровая идейная обстановка, — сказал он. Повисло гнетущее мол­чание. Ни Копнин, ни Смирнов ничего не знали о статье Ильенкова. Трапезников насторожился. Сам он был стали­нистом и не скрывал этого (однажды я слышал на одном из совещаний его рассказ о том, что почти каждый вечер перед сном он читает что-то из Сталина). Я попросил слова и сказал, что Модржинская ничего не понимает в философии и марксизме, что я читал статью (Ильенков в самом деле показывал мне в свое время этот текст), что она написана настоящим марксистом, в чем легко может убедиться каждый, ознакомившись с нею. Никто не мог возразить, хотя бы потому, что статью не читал. В резуль­тате никто эту тему не продолжил. Зато, когда в мае того года на Ученом Совете Института по представлению Коп- нина был поставлен вопрос о моем избрании заведующим сектором, встала Модржинская и заявила, что Лекторский поддерживает ревизиониста Ильенкова и сам является ре­визионистом. Поэтому она будет голосовать против меня и призывает других членов Ученого Совета сделать то же самое. Ей ответили в мою поддержку Копнин, Таванец, Омельяновский. В итоге тайного голосования я получил несколько голосов против, но все-таки был избран заведу­ющим сектором диалектического материализма.

1987. Между тем, травля Копнина шла по нарастающей. В конце 1969 г. вышла его книга, в которой он утверждал, что главной проблемой марксистской философии являет­ся проблема человека. Константинов устроил трехднев­ное обсуждение этой книги. Автора обвинили во всех смертных грехах. Специально были приглашены «крити­ки» не только со всей Москвы, но и из разных регионов

1988. страны, включая Украину. Я, конечно, выступил в под­держку Копнина, но понимал, что аргументы в такого рода дискуссиях ничего не значат. Было впечатление, что завтра же Копнина снимут с поста директора. К счастью, этого не произошло. Кто-то в ЦК его поддержал. Затем в таком же разгромном стиле на Отделении обсуждали дру­гие книги, выпущенные в Институте. Идеологическая травля сыграла свою роль. Павел Васильевич тяжело за­болел и скончался в возрасте 49 лет, пробыв директором Института философии всего 3 года. В течение двух лет после этой смерти в Институте было безвременье: Инсти­тут работал без директора. В 1973 г. директором был назначен Б. М. Кедров.

1989. JI. М. Я несколько раз описывал ситуацию, которая в 1968-1973 годы сложилась в Институте филбсофии и повторяться не стоит. Но поскольку ты довольно подроб­но остановился на ней, я хотел бы добавить некоторые пещи, без которых картина останется неполной. Ты о них, конечно, знаешь но как бы со стороны. Мне же довелось быть их непосредственным участником.

1990. Во-первых, о Е. Д. Морджинской. Она была кадровой кегебешницей, несколько лет жила во Франции с мужем, резидентом КГБ, а позже работала референтом в аппарате Ьерии. Я не знаю, когда она пришла в Институт филосо­фии, но именно в ее секторе я начинал свою деятель­ность в качестве младшего научного сотрудника. Он на­зывался Сектор критики современной буржуазной фило­софии. Состав его был очень сильный: Б. Т. Григорьян, О. Г. Дробницкий, Н. С. Юлина, Г. Д. Сульженко, совсем молоденькая Т. А. Кузьмина, И. С. Вдовина, А. Б. Зыко­ва, В. В. Бибихин, позже — Ю. Н. Семенов, И. Ф. Бала- кина, В. Н. Кузнецов, Л. А. Филиппов и другие талантли­вые философы, многие из которых впоследствии стали известными специалистами. Модржинская защитила док­торскую диссертацию, в которой разоблачала «безрод­ных» космополитов, и эту погромную деятельность она продолжала в Институте. Причем, делала это открыто, по убеждению, с невероятным пафосом. В нашей знамени­той стенгазете (кстати, тоже тема, достойная изучения) в канун Нового года ей неизменно желали «Бди!». После ее выступления на одном международном конгрессе, по­мню, у С. Липсетта спросили: «Как вам понравилась наша

1991. женщина-философ?» Он с энтузиазмом ответил: «Это не женщина, это бойцовский конь (war horse)». Особо бди­тельно она следила за своим сектором, и в конце концов мы устроили настоящее восстание и заявили тогдашнему директору Ф. В. Константинову, что больше с ней рабо­тать не можем. И как ни странно, он пошел на это и заведующим сектором назначил меня (1968).

1992. В. JI. Это как-то отразилось на направлении вашей работы?

1993. JI. М. Я бы сказал, что в секторе изменилась сама метрика философского пространства. Прекратились по- литпросветские накачки и поиски внутреннего ревизио­низма, и мы беспрепятственно стали заниматься темати­кой, которую считали своей. О ней нужно сказать не­сколько слов. В ту пору специалисты по современному Западу работали в нескольких секторах, которые тесно сотрудничали друг с другом. Однако, между нами суще­ствовало определенное разделение труда. Если твой сек­тор занимался преимущественно аналитической филосо­фией, то мы сосредоточили свои силы на исследовании антропологических философских и этических концепций, прежде всего, экзистенциализма, персонализма, различ­ных вариантов религиозной философии. И это был доста­точно тернистый путь, поскольку официальная позиция в отношении к этим концепциям была крайне враждебной. Так например, экзистенциализм (я цитирую «Краткий философский словарь») расценивался как «упадочное те­чение.... основное назначение которого — деморализация общественного сознания, борьба против революционных организаций пролетариата, разложение прогрессивных общественных движений». А его представители (Сартр, Камю) «защищают» мерзости империализма, оправдыва­ют предательство и клевещут на передовые общественные движения. В таком же контексте упоминались Д. Дьюи и

1994. С. Хук.

1995. Тем не менее, полагаю, нам удалось издать целый ряд работ, которые стали событием. Так, еще в 1966 г. вышла книга «Современный экзистенциализм», в которой была дана развернутая характеристика ключевых категорий эк­зистенциализма и его различных «национальных» форм. Помимо сотрудников сектора в ней выступили Т. И. Ой- зерман, П. П. Гайденко, М. К. Мамардашвили, Б. Э. Бы-

1996. ховский С.А. Эфиров, А. Д. Литман, И. С. Нарский, Д. Г. Мысливченко. Отмечу также работу «Проблема чело- нска в современной философии» (1968), а также «Филосо­фия в современном мире. Философия и наука» (1972). Кстати, в последней мне удалось организовать статью, завершающую известную «статью трех». Ее первая часть, маписанная (насколько я помню), М. К. Мамардашвили, Пыла опубликована в «Вопросах философии» в 1972 г. и вызвала шквал критики со стороны ортодоксов. Мне уда­лось убедить Э. Ю. Соловьева и В. С. Швырева завершить свои части и «еретическая» по тем времена работа увидела свет. Между прочим, в этой книге впервые после долгого перерыва появилась статья исключенного из партии, но не покаявшегося А. П. Огурцова и Н. С. Юлиной.

1997. В. Л. А Юлина-то почему оказалась в опале? ’

1998. Л. М. Это целая история. Нина Степановна была тогда главным редактором нашей знаменитой стенной газеты, на которую постоянно писались доносы «наверх». До поры до времени дело ограничивалось постановкой на вид и простыми выговорами. Но в 1970 г. за дело взялся мсбезывестный В. Н. Ягодкин, бывший тогда секретарем парткома МГУ. Главная цель была в том, чтобы опоро­чить директора Института Копнина. Как бы ни было, II. С. Юлина, как главный редактор и секретарь партий­ного бюро Института В. А. Смирнов получили по строго­му выговору и автоматически были отстранены от совет­ской прессы. Я понимал все возможные последствия та­кого поступка, но, по-видимому, вспомнил, что «риск — благородное дело». Правда, позже пришлось убедиться, что таковое всегда наказуемо.

1999. Далее о смене главного редактора «Вопросов филосо­фии». Это событие трудно объяснить, не учитывая «пер­сонального дела» (1967), главного бриллианта в короне догматизма академика М. Б. Митина, которым я, как сек­ретарь партбюро Института непосредственно занимался. О всей этой поистине детективной истории я подробно рассказал в «Вопросах философии» (1997. № 8).

2000. Наконец, о том, как развивались события после смерти II. В. Копнина (июль 1971). Сложилась удивительная об- илновка. Временно исполняющим должность директора Института назначили С.Ф. Одуева и сразу же разгорелись бурные страсти: а кто будет директором? Эта, казалось бы,

2001. скромная по цековским нормам должность оказалась в центре интересов высоких партийных инстанций.

2002. Одно время рассматривалась кандидатура И. Т. Фро­лова, за которого активно выступал П. Н. Федосеев и столь же активно, но против, тогдашний секретарь парт­бюро J1. Н. Суворов, постоянно бегавший в райком и в горком партии — к В. Н. Ягодкину, рвущемуся к партий­ному Олимпу. Знаешь ли ты, что И. Т. Фролов получил такое назначение, но через четыре часа приказ об этом был отозван по указанию, как он мне говорил, В. Кирил- ленко? В конце концов, сошлись на Б. М. Кедрове, а вскоре по его рекомендации я стал заместителем дирек­тора. Но, все-таки, Ягодкин своего добился: в феврале 1974 г. Кедрова с этой должности сняли. Извини, что перебил тебя, но без этих эпизодов трудно понять, поче­му именно Б. М. Кедров, всегда бывший под подозрени­ем у партийных кураторов, стал директором. А теперь вернемся к твоему сектору. Как тебе все же удалось остаться его заведующим после смерти П. В. Копнина и даже при Б. С. Украинцеве?

2003. В. Л. Конечно при Кедрове я чувствовал себя уверенно. Он был известный философ, яркий человек, специалист в области теории познания, философии и методологии на­уки, истории естествознания (прежде всего истории хи­мии), бывший в течение ряда лет директором другого академического учреждения — Института истории есте­ствознания и техники. Как я уже говорил, в ИИЕТ Кедров собрал не только крупных специалистов по истории есте­ственных и технических наук, но и ряд интересных фило­софов. У меня и других членов нашего сектора (прежде всего Ильенкова) были давние и дружеские контакты с ним. Придя в Институт философии, он сразу же попытал­ся сделать то, что начал делать и не смог закончить Копнин. И также сразу натолкнулся на сильнейшее проти­водействие тех же самых людей. К тому же после подавле­ния «пражской весны» идеологический климат в стране резко ухудшился. Секретарь МГК КПСС В. Н. Ягодкин почти еженедельно выступал с идеологическими нападка­ми на журнал «Вопросы философии» в лице Фролова и на Институт философии в лице Кедрова (кто-то регулярно поставлял Ягодкину материалы для его выступлений). В результате менее, чем через год после начала директорства

2004. Кедрова на основании решения Секретариата ЦК КПСС Гнлла создана комиссия по проверке идейной обстановки в Институте. Узнав об этом, Бонифатий Михайлович подал шивление об уходе с поста директора. Он возвратился в Институт истории естествознания и техники уже на долж­ность заведующего сектором. Новым директором нашего Института был назначен Б. С. Украинцев, который одно нремя работал в ЦК КПСС и имел полное доверие со стороны Трапезникова. По-видимому, кто-то в партийных инстанциях решил, что именно такой человек сможет ис­коренить ту идейную заразу, которая, как сумели внушить партийным чиновникам некоторые деятели от философии, iaмелась в Институте. Начался разгром всех тех направле­ний, которые кому-то казались опасными, и гонения на представляющих эти направления людей.

2005. Быстро нашелся и повод. Буквально через месяц пос­ле ухода Кедрова мой заместитель по сектору Б. С. Ды­ни н подал заявление об уходе в связи с эмиграцией в И зраиль. Через какое-то время такое же заявление по­дал сотрудник сектора исторического материализма М . А. Виткин. Партийное бюро Института создало ко­миссию по проверке сначала нашего сектора, а затем отдела исторического материализма, которым заведовал И. Ж. Келле. В результате я получил строгий выговор по партийной линии, возник вопрос о дальнейшем суще­ствовании сектора. Отдел исторического материализма просто разогнали, так как кроме отъезда Виткина для и ого был и другой повод: выпущенная сектором Келле книга о теории общественно-экономической формации была признана ревизионистской. Келле ушел в Институт истории естествознания и техники.

2006. JI. М. Не ушел, а его «ушли», применив неплохо проду­манную технологию. Только что назначенный директором I». С. Украинцев решил создать в институте группу по про­блемам культуры во главе с А. С. Ковальчуком, который до 1%8 г. был заместителем главного редактора «Вопросов философии», и создать в Институте сектор культуры с ним мо главе. Ковальчук стал спрашивать, кого ему стоило бы и шть к себе в сотрудники. Я и посоветовал М. А. Виткина: «хорошо знает западные концепции, опубликовал ряд ра­бот по проблеме отчуждения и азиатскому способу произ- модства и т. д.». И тут Миша, как мне представляется,

2007. оказался не на высоте. Оказывается, он уже вел перегово­ры об эмиграции в Израиль, но никому у нас об этом не сказал. Из Института же социологии, где он работал (и где, к слову сказать, о его чемоданных настроениях не знать не могли), на него пришла положительная характе­ристика, и заведующий отделом исторического материа­лизма В. Ж. Келле с такой кандидатурой согласился, тем более, что М. А. Виткина поддержал Б. М. Кедров. Сразу же был поднят вопрос: «кто виноват в том, что столь безыдейного человека взяли в сугубо “идеологический” Институт»? Ответ, кажется, простой: составители офици­альной характеристики, не предупредившие руководство Института философии. Но обвинили В. Ж. Келле и сразу же завели на него персональное дело, припомнив и пре­жние «ревизионистские грехи». Спешно созвали партий­ное собрание, где ему объявили строгий выговор. В. Ж. Келле, человек в высшей мере порядочный, был потрясен. И я помню, что почти насильно заставил его сразу же пойти со мной в Дом журналиста и выпить стакан водки. Только после этого его лицо немного порозовело.

2008. Забегая вперед, скажу, что история эта имела продол­жение. Я как заместитель директора, член партбюро и редколлегии журнала для Б. С. Украинцева, был, мягко говоря, неудобной фигурой, хотя внешне наши личные отношения оставались нормальными. И совершилась уди­вительная вещь: люди, которые заинтересованно спраши­вали меня о возможных кандидатах в новоиспеченную группу, стали «сигнализировать», что именно я виновен в том, что М. А. Виткин был взят в Институт. Тут же по­слушная партийная камарилья завела на меня персональ­ное дело. Создалась опасная ситуация: срывалась моя долгосрочная командировка в США. Тогда я пошел к Украинцеву и проникновенно сказал: «Борис Сергеевич, даже с выговором здесь я буду вреднее, чем без выговора в США». Он понимающе рассмеялся. На следующий день мое персональное дело было прекращено. Вскоре я с неподдельным интересом рассматривал статую Лин­кольна в Вашингтоне. Теперь, как я понимаю, настала твоя очередь.

2009. В. JI. Да, в дирекции только ждали подачи на Ученый Совет рукописи коллективного труда, который мы тогда готовили. Нужно сказать, что в секторе, которым я начал

2010. заведовать в 1969 г., работали интересные и творческие люди, о многих из которых сейчас с полным основанием можно сказать, что они вошли в историю отечественной философии. Это был Ильенков. Это был Г.С. Батищев, с которым я когда-то учился в одном классе в школе, — оригинальный мыслитель, создавший собственную шко­лу философской антропологии, бывший сначала горя­чим поклонником молодого Маркса, а впоследствии, уже в 80-е годы, ставшим религиозным философом. В секторе работал Н. Н. Трубников, который тоже проде­лал путь от исследования мышления к анализу антропо­логической и онтологической тематики. Нашим коллегой Оыл В. С. Швырев, один из крупнейших отечественных методологов, специалист по анализу теоретического зна­ния, большой знаток западной литературы по философии и методологии науки. У нас работал Е. П. Никитин, ос­новательно изучавший проблемы научного объяснения и обоснования. Среди представителей более молодого по­коления были Н. С. Мудрагей, исследовавшая тематику взаимоотношения рационального и иррационального в познании и деятельности, и И. П.Фарман, анализировав­шая проблему воображения в контексте теории познания. И начале 70-х гг. в сектор пришли новые интересные исследователи: Б. С. Пружинин, который изучал проблему рациональности в контексте единства знания, и Н. С. Ав­тономова, анализировавшая тему языка и бессознательно- ю (она же стала одним из крупнейших в нашей стране специалистов по структурализму и пост-структурализму). Сотрудники сектора выпустили к 1974 г. ряд интересных книг и коллективных монографий. Среди последних хочу назвать вышедшую в 1972 г. «Философия, методология, наука», в которой в частности, была опубликована боль­шая статья В. С. Степина, ставшая потом основой той ис­следовательской программы, которую разрабатывал он сам и его последователи сначала в Минске, а потом в Москве и других городах. Сектор жил интересной жизнью. На наших семинарах выступали приглашаемые нами сотруд­ники ИИЕТ Мамардашвили (он перешел на работу в этот Институт после ухода из «Вопросов философии» в 1974 г.), С адовский, Огурцов, Э. Г. Юдин, Б. С. Грязнов, А. Ф.Зо- и>в, Н. Ф. Овчинников, Н. И. Кузнецова, математик и фи- пософ Ю. А. Шрейдер (я познакомился с ним именно в

2011. это время), из Минска приезжал Степин, из Ростова-на- Дону М. К. Петров, из Ленинграда Л. А. Микешина...

2012. В 70-е годы в нашей философии создается новая ситу­ация: ряд философов, разделявших первоначально иль- енковскую теоретико-познавательную программу, начал* от нее отходить. На первый план для них стали выходит! проблемы философской антропологии, теории ценнос­тей, философии культуры. Ими было реабилитировано понятие онтологии, хотя последняя понималась уже не i наивно-сциентистском духе, как это было свойственнс тем «онтологам», которые противостояли «гносеологам» i дискуссиях второй половины 50-х и всех 60-х гг., а ско­рее в экзистенциальном духе. Как я уже сказал, в нашел/ секторе в таком стиле стали работать Батищев и Трубни­ков, бывшие ученики Ильенкова. В. С. Библер, который хотя и не был учеником Эвальда Васильевича, но в 50-е и 60-е годы был близок ему в ряде отношений и исследо­вал тематику мышления, начал разрабатывать проблемь; философии культуры (впоследствии он назвал одну и: своих книг: «От наукоучения к логике культуры»). Экзи­стенциально-антропологической тематикой начал за­ниматься Мамардашвили, первоначально близкий к тео- ретико-познавательной программе Зиновьева и Щедро- вицкого. А. С. Арсеньев, один из участников «гносеоло­гической» дискуссии 1954 г. на стороне Ильенкова перешел на позиции своеобразной религиозной онтоло­гической антропологии.

2013. В 70-е годы проблема философской антропологии ста­новится центральной в исследованиях И. Т. Фролова, ра­нее занимавшегося методологическими проблемами био­логии. Он сумел перекинуть мост от философии генетик* к изучению ценностных проблем. В 1973 г. посмертно была опубликована работа С. Л. Рубинштейна «Человек \ Мир», целиком посвященная онтологии и философско! антропологии. В. И. Шинкарук, ставший директором ук раинского Института философии после отъезда в 1968 г Копнина в Москву, начал развивать тематику философе кой антропологии в своем Институте. Некоторые из на< (в том числе я) начали читать западных философов-экзи стенциалистов, официально «не разрешенных» русски: философов Н. И. Бердяева, М. А. Булгакова, П. В. Фло ренского и др.

2014. Мне представляется, что новые философские веяния не случайно появляются именно в эти годы. События

1968. г. и последующее за ними идеологическое замора­живание 70-х гг. развеяли бывшие у многих из нас иллю- (ии относительно возможности реформирования социа­лизма как неизбежном следствии научно-технического прогресса (недаром тема «социализм и НТР» одно время была у нас весьма популярной). Наивный сциентизм дал серьезную трещину. Появилась необходимость в углуб­ленном понимании мировоззренческой, ценностной и духовной проблематики.

1966. Ильенков не признавал философскую антропологию в качестве самостоятельной дисциплины. Он считал, что философия не может быть уподоблена художественной литературе и моральной проповеди (элементы того и дру­гого он находил в философско-антропологической лите­ратуре). Будучи человеком чутким к вопросам морали и искусства, он тем не менее продолжал считать, что имен­но на пути анализа теоретического мышления философия может помочь решению мировоззренческих проблем. Пос­ледние годы жизни Эвальда Васильевича были весьма драматичны. С одной стороны, в отношении него не прекращалась, а даже усиливалась критика со стороны официальных идеологов. С другой стороны, некоторые из бывших сторонников начинали выбирать другой фило­софский путь.

1967. Я не имел ничего против «антропологического пово­рота» в нашей философии. Он мне казался своевремен­ным. Я в это время уже не считал, что философия сводит­ся к теории познания. Мне представлялось, что именно проблематика человека позволяет выявить взаимосвязи познавательной и ценностной, в частности, этической тематики. Вместе с тем я разделял мнение Ильенкова в том, что невозможно понять философскую проблематику человека вне анализа сознания и знания. Ибо ценности должны быть не внушаемы или проповедуемы, а фило­софски обоснованы, онтологическая картина не постули­рована, а аргументирована, в том числе с помощью ана- /ппа познавательных средств ее конструирования.

1968. В 1969 г. я вместе с Швыревым, Огурцовым и Юдиным начал писать большую статью «Философия» для 5-го тома ••Философской Энциклопедии». Мы устроили нечто вроде

1969. еженедельно работавшего семинара, в котором обсуждали вопросы природы философского знания и пытались для себя ответить на те вопросы, которые в это время стали обсуждаться в нашей философии, в том числе вопрос о характере философской антропологии. Наш неофициаль­ный семинар продолжал работать и в начале 70-х гг., когда наша статья вышла. Мы хотели писать книгу на эту тему, но в связи со смертью Юдина в 1976 г. наш замысел не осуществился. Тем не менее сложившееся у нас в то время понимание философии мы смогли выразить в нашей со­вместной публикации (Философская энциклопедия. Т. 5. 1970).

1970. В 70-е годы мы в секторе начали работать над коллек­тивной книгой «Гносеология в системе философского мировоззрения» (она вышла гораздо позже — в 1983 г.), в которой попытались исследовать познание и знание как культурно-исторический феномен, во взаимодействии по­знавательных, аксиологических и мировоззренческих ха­рактеристик.

1971. В 1972 г. мы с Швыревым напечатали статью об уров­нях методологического знания. Если раньше было при­нято считать, что философская теория познания и мето­дология науки совпадают, то к началу 70-х гг. стало ясно, что дело обстоит сложнее. Ибо интенсивно начали разра­батываться методологические проблемы в рамках таких общих, но не философских дисциплин, как системно­структурный подход, семиотика и др. Возникла необхо­димость развести философскую и специально-научную методологию, что мы и сделали. Это было важно, во- первых, для того, чтобы выделить собственно философс­кий подход к анализу знания и науки, отделив его от остальных. Во-вторых, для того, чтобы оградить тех, кто занимался специальными методологическими вопросами (вроде Садовского, Блауберга и Э. Г. Юдина, специалис­тов по системно-структурным исследованиям) от идеоло­гических нападок. Наша идея не осталась незамеченной. Ее радостно подхватили некоторые философы. С другой стороны, через некоторое время на нее яростно обрушился сначала в статье, а затем и в книге академик J1. Ф. Ильи­чев, бывший когда-то секретарем ЦК КПСС по вопросам идеологии, за «принижение значения марксистско-ленин­ской методологии».

1972. Между тем, когда мы в начале 1976 г. подали рукопись нашей коллективной работы на Ученый Совет, она была отвергнута. Самые большие нападки как «антимарксистс­кая» вызвала статья Ильенкова о проблеме идеального. Ученый Совет принял решение рассмотреть вопрос о целесообразности дальнейшего существования сектора. К счастью, нас не разогнали, но переименовали в сектор теории познания, создав еще несколько других подразде­лений диалектического материализма: сектор теории от­ражения, сектор диалектической логики и др. (чему я был рад, так как это снимало с нас необходимость зани­маться проблемами, которые казались мне бессмыслен­ными). С другой стороны, подготовленные нами книги не принимались (Ильенкова не печатали, замечательную книгу Трубникова «Время человеческого бытия» в тече­ние 7 лет не хотели публиковать, книгу Батищева «Диалек­тика творчества», итог его философских изысканий, так и не напечатали при его жизни), меня стали реже пригла­шать на разного рода заседания, совещания. Произошли изменения и в журнале «Вопросы философии». Ты уехал на работу в США, покинул Институт В. Ж. Келле, в 1977 г. И. Т. Фролова перевели в пражский журнал «Проблемы мира и социализма».

1973. JI. М. Мне еще тогда пришло в голову одно соображе­ние: как, все-таки тонок и беззащитен культурный слой. Ушло несколько человек, и Институт стал другим. Я был заместителем Кедрова по проведению X Международного гегелевского конгресса и, естественно, подобрал несколь­ких технических исполнителей. Прошло несколько меся­цев и тот, кто у меня отвечал за транспорт, стал Ученым секретарем Института, за общественный порядок — по­мощником директора по иностранным делам и т. д. А главное — резко изменилась общая атмосфера, шел про­цесс закручивания партийных гаек.

1974. В. JI. Ты прав. Во всяком случае я понял, что главное, что я могу сделать в этой ситуации, это писать новую книгу. Так в 1980 г. появилась моя книга «Субъект, объект, познание». Украинцев был директором Института еще долго: до 1983 г. В 1979 г. умер Ильенков. То, что его смерть наступила в результате многолетней идеологи­ческой травли, для всех нас, близко его знавших, не подлежит сомнению. Когда после смерти Ильенкова я

1975. пошел к директору с просьбой разрешить начать издавать произведения покойного философа, Украинцев заявил: пока я директор, Институт не будет публиковать Ильен­кова. Мы в секторе начали ежегодно в день рождения Эвальда Васильевича собирать посвященные ему семина­ры, что-то вроде ильенковских чтений, и делали это без перерыва до последнего времени. Сначала, при Украин­цеве, это делалось неофициально, почти подпольно. Се­годня же мы имеем полную поддержку со стороны руко­водства Института.

1976. JI. М. Как сегодня обстоят дела в Вашем секторе? Чем Вы сейчас занимаетесь?

1977. В. Л. В 1988 г. директором Института стал Степин, один из крупнейших наших философов. Обстановка в Институте кардинально изменилась. Сейчас подразделе­ниями Института философии руководят такие известные философы, как Н. В. Мотрошилова, П. П. Гайденко,

1978. А. П. Огурцов, М. Т. Степанянц, как ты, Лев...

1979. В 80-е и 90-е гг. в наш сектор пришли интересные философы: И. Т. Касавин, плодотворно занимающийся разработкой социальной теории познания, М. А. Розов, автор оригинальной теории «социальных эстафет» в по­знании, В. Н. Порус, исследующий познание как коллек­тивный и многомерный процесс, Г. Д. Левин, анализиру­ющий философию диалога, Е. Л. Черткова, изучающая проблему утопического сознания, А. А. Новиков, изучаю­щий проблему интуиции. Я по-прежнему руковожу секто­ром. В секторе работают разные люди, многие проблемы теории познания они понимают по-разному. Дискуссии бывают исключительно острыми. Но все члены нашего коллектива чувствуют свою принадлежность к единому сообществу. От взаимодействия разных позиций все мы выигрываем. Все мы в разных аспектах изучаем познание как социально-культурный и исторический феномен. В последние годы нас объединяло изучение проблемы ра­циональности в современной культуре (мы издали кол­лективную книгу «Рациональность на перепутье»). Сей­час в центре наших исследовательских интересов теоре- тико-познавательные проблемы наук о человеке.

1980. JI. М. У каждого из философов всегда есть представле­ние о том, что нового он сделал в философии, есть какие-то идеи, ему особо дорогие. Как в этом плане ты

1981. оцениваешь свою книгу 1980 года? Все-таки прошло бо­лее 20 лет.

1982. В. JI. Это была попытка осмыслить то новое понимание знания и познания, которое во второй половине 70-х гг. стало формироваться в западной эпистемологии, филосо­фии и истории науки в рамках т.н. постпозитивизма — прежде всего в связи с работами Т. Куна, М. Полани и И. Лакатоса. При этом я пытался сделать это, развивая то деятельностное и культурно-историческое понимание познания, которое я разрабатывал ранее, и используя также идеи деятельностной и культурно-исторической психологии, успешно развивавшейся в нашей стране (В. В. Давыдов, В. П. Зинченко, работы А. Н. Леонтьева и его молодых учеников в начале 70-х гг. по исследова­нию смыслопорождения, работы Рубинштейна и’его уче­ников А. В. Брушлинского и К. А. Славской и др.). Я про­анализировал большой материал истории и современной западной философии и методологии науки, психологии, науковедения и истории науки. Я попытался обосновать тезисы о единстве познания, коммуникации и преобразо- иания ситуации, о взаимосвязи сознания объекта и само­сознания субъекта, о взаимоотношении рефлексивных и нсрефлексивных компонентов познания. В книге специ­ально анализируется рефлексия в двух ее формах — субъек­тивной и объективной. Для понимания познания было ннсдено понятие «предмета-посредника», существующего м разных формах вплоть до разнообразных знаково-симво- лических систем. Был сформулирован тезис о взаимосвязи осмысления и преобразования объекта в ходе рефлексии (вообще говоря, противоречащий «теории отражения»). Я специально исследовал понятие коллективного субъекта деятельности и познания и взаимоотношения его с тради­ционно исследовавшимся в теории познания индивиду­альным субъектом. По существу я показал в этой работе, что понятие «ощущение» сегодня теряет смысл (хотя явно не мог это формулировать по идеологическим причинам). Между тем, во всей нашей философской литературе, сле­довавшей ленинским формулировкам в его «Материализме и эмпириокритицизме», понятие «ощущения» считалось фундаментальным. Я считаю, что в этой книге я сформу­лировал во многом новое для нашей философии понима­ния познания и знания, соответствующее уровню исследо­

1983. вания познавательных процессов в мировой философской и научной литературе.

1984. Книга вызвала положительные отклики философов, психологов, науковедов, историков науки. Ее перевели на английский язык в нашем издательстве «Прогресс». Выш­ли ее переводы в ряде стран мира, в том числе в ФРГ, сделанный М. Отте. Ряд известных специалистов по эпи­стемологии и философии науки в разных странах прочи­тали ее и оценили достаточно хорошо: английский фило­соф и психолог Ром Харре, американские философы Рор- берт Коэн, Маркс Вартофский, Эрнст Соса, Альвин Гол­дмэн, Кийт Jlepep, Том Рокмор, английско-канадский философ Дэвид Бэкхерст, немецкий философ Ганс Занд- кюллер, мой старый знакомый югославский философ Михайло Маркович и др. Я регулярно общаюсь с этими людьми до сих пор и обсуждаю с ними философские сюжеты.

1985. Л. М. Иными словами, в ней ты уже определил для себя свою главную исследовательскую программу и по- прежнему продолжаешь ее?

1986. В. Л. Я продолжаю свои исследования, хотя целый ряд позиций переосмысливаю. За последние 10 лет вре­мени на исследовательские занятия остается все меньше: во-первых, потому, что к моим обязанностям с 1988 г. прибавилось руководство журналом «Вопросы филосо­фии», во-вторых, потому, что все мы живем и работаем сегодня в непростых условиях, а философские размышле­ния предполагают хотя бы минимальное спокойствие.

1987. В 2001 г. вышла моя книга «Эпистемология классичес­кая и неклассическая». В ней я попытался показать, что развивающаяся ныне в мире неклассическая эпистемоло­гия в некоторых отношениях близка тому, что разрабаты­валось рядом наших философов ранее. С другой стороны, официально насаждавшаяся у нас «теория отражения» затрудняла разработку некоторых современных эпистемо­логических проблем. Эта книга выражает мое новое по­нимание определенных проблем и вместе с тем и прежде всего анализ тех вопросов, о которых как я, так и другие наши философы, не писали. Я пытаюсь осмыслить ряд принципиальных эпистемологических сюжетов в свете той новой ситуации, которая сегодня возникла в мире в их исследовании как философами, так и представителями

1988. специальных наук. Я пытаюсь выявить новые связи меж­ду вопросами эпистемологии и рядом проблем филосо­фии культуры, социальной философии, этики: толерант­ность, плюрализм, критицизм, рациональная дискуссия, мера и знание и др. Вместе с тем я хочу специально подчеркнуть, что исследование этих проблем вовсе не означает отказа от того, что я делал раньше (в частности, от разрабатывавшегося мною деятельностного подхода к нознанию и знанию, который я считаю исключительно актуальным и сегодня). Я не перечеркиваю свои предше­ствующие работы, а скорее встраиваю их в некоторый (юлее широкий контекст (конечно, такое встраивание неизбежно связано с изменениями в некоторых пунктах).

1989. Я специально обсуждаю некоторые официальные догма­тически установки, которые ранее у нас нельзя было критически анализировать: «теорию отражения», понятие ощущения, смысл объективности и др. Но главное в книге другое: анализ вопросов, которые ранее у нас мало обсуждались. Это сами понятия классической и неклас­сической эпистемологии (теории познания), это анализ ряда традиционных проблем эпистемологии с точки зре­ния неклассической эпистемологии: восприятие, опыт, мышление и др. Это исследование ряда вопросов фило­софской психологии: внутреннее и внешнее, коммуника­ция и субъективное переживание, сознание и деятель­ность, сознание и бессознательное. Это специальный ана-' лиз феномена «Я».

1990. JI. М. Не кажется ли тебе, что в наше бестолковое время проблематика эпистемологии как-то отступает на второй план в пользу вопросов социальной философии, философии культуры, философской антропологии? Такое впечатление подсказано мне темами диссертаций, посту­пающих в ВАК. Может быть, действительно, философии следует переориентироваться на «проблему человека», как бы абстрактно это ни звучало?

1991. В

      65

      . JI. Проблема человека является центральной для философии в любом случае. Специально переориентиро­ваться на нее уже не нужно, ибо это произошло в нашей философии еще в 70-е гг. Дело в другом. Как понимать философское исследование человека? Ибо человека изу­чают и многие другие дисциплины: биология человека, психология, социология и т.д. Сегодня я думаю, что

1992. I 1лк. 1524

1993. роль философии состоит в том, чтобы быть своеобразной самокритикой культуры, точнее критической рефлексией над основаниями человеческой деятельности, познания и оценочных суждений. Эта рефлексия служит как целям легитимации тех или иных оснований, так и целям их изменения. Поэтому философия, соответствующая своей роли, не может быть «служанкой» ни богословия, ни науки, ни идеологии, ни политики, ни морали или искус­ства. Напротив, каждая сфера культурной и социальной деятельности человека нуждается в философии как сред­стве обоснования и самокритики. Это значит, что фило­софия не сводится к теории познания: последняя, строго говоря, — это рефлексия только над знанием. Но если мы понимаем, что всякая философская рефлексия — это акт познания, более того, мыслительный акт, то мы не можем не прийти к выводу о том, что теория познания (эписте­мология) все же занимает особое место в системе филосо­фии: без нее невозможно обойтись и при рефлексии над искусством и моралью.

1994. К тому же вопрос о судьбах рациональности, о возмож­ности познания мира и человека, о возможности (или невозможности) рационального изменения социальности и культуры — это, по моему мнению, центральная проблема современной цивилизации. Есть мнение (поддерживаемое рядом постмодернистов), что человечество вступает в не­кую новую стадию — стадию магизма. Мне представляет­ся, что дело обстоит не так. Я думаю, что сегодня исклю­чительно обострились проблемы, связанные как раз не с тем, что человечество отказывается от познавательной и технологической деятельности в пользу магического отно­шения к миру, а с возможностью сознательного проекти­рования новых социальных и природных реальностей, в том числе самого человека, и в этой связи с теоретико­познавательным анализом искусственного мира (если угод­но, это эпистемология искусственного). Это и вопросы, поставленные развитием современных информационных технологий (в частности, интернета): проблема виртуаль­ной реальности и вообще возможность существования мно­гих реальностей. Это и экологические вопросы: критичес­кие взаимоотношения природы и человеческой деятельно­сти. Это и вопросы, возникшие в связи с возможностями искусственного вмешательства в природные биологичес­

1995. кие основы человека с помощью генной инженерии: суще­ствуют ли границы этого вмешательства и чем они опреде­ляются? Я сегодня пытаюсь исследовать именно эти проб­лемы.

1996. Теория познания сегодня расширяет поле своего при­ложения и обретает множество новых проблем. Ибо ког­нитивный подход оказывается сегодня ключом к реше­нию тех вопросов, которые ранее исследовались без вся­кого обращения к анализу познавательных процессов.

1997. ' >то и когнитивная теория биологической эволюции. Это когнитивная психология в двух вариантах: как исходящая щ компьютерной метафоры, так и использующая комму- пикационно-деятельностный подход. Это когнитивная наука в целом, включающая наряду с психологией опре­деленные разделы лингвистики, логики, математики и философии. Это когнитивный подход в теории культуры и н социологии. Поэтому, если заниматься серьезной социальной философией (а не просто рассуждать о теку­щих социально-политических сюжетах), то нельзя не об­ращаться к теоретико-познавательному (эпистемологичес­кому) анализу. То же самое можно сказать о философии культуры и философской антропологии. Другое дело, на­сколько наши специалисты готовы к такому анализу.

1998. Л.М. В 1988 г. ты стал главным редактором «Вопросов философии». Что для тебя означала эта новая сфера деятельности и что, все-таки, удалось сделать?

1999. В. Л. Я уже рассказывал, что работал в журнале в качестве члена редколлегии и заведующего отделом с мая 1%8 г. Осенью 1987 г. Иван Тимофеевич Фролов, кото­рый был тогда помощником генерального секретаря ЦК КПСС М. С. Горбачева, предложил мне возглавить жур­нал. Я долго думал и в конце концов согласился. С начала 1988 г. я приступил к новой для себя деятельно- 4 I и. Моим заместителем стал В. И.Мудрагей, ответствен­ным секретарем А. А. Яковлев. В редколлегию вошли из- исстные философы: Т. И. Ойзерман, В. С.Степин, ты, Лев,

1. (.Арефьева, А. И. Володин, П. П. Гайденко, А. Ф. Зо- Iон, В. К. Кантор, В. Ж. Келле, Н. В. Мотрошилова, И ( Швырев. В нее вошли также наши крупнейшие ученые, знающие и любящие философию: математики

2. II. Моисеев и Б.В. Раушенбах, филолог Д. С. Лиха- чги, физиолог П. В. Симонов, психолог В. П. Зинченко.