Нас в этой истории, впрочем, интересует совсем дру­гое. Дело в том, что сама обязательность этической экс­пертизы влечет за собой принципиально важное для на- учно-познавательной деятельности следствие. Общеприз­нанно, что квинтэссенцией научного познания и научной деятельности является именно исследование. Обратим теперь внимание на то, что при проведении биомедицин­ского исследования, точнее, при его планировании, даже при выработке его замысла, общей идеи исследователю необходимо иметь в виду, что возможность практической реализации получит не всякий замысел, будь он даже безупречен в теоретическом, техническом и методологи­

ческом отношении. Конечно, вовсе не обязательно, что­бы исследователь в явной форме осознавал эту этическую нагруженность своего замысла. В той мере, в какой прак­тика этической экспертизы становится обыденной, эти представления об этической реализуемости могут перехо­дить на уровень априорных посылок.

Во всяком случае, шанс осуществиться будет только у такого проекта, который сможет получить одобрение эти­ческого комитета. Но это как раз так и значит, что требования, задаваемые этикой, оказываются в числе дей­ственных предпосылок научного познания, что, иными словами, связь между этикой и наукой не только возмож­на, но и вполне реальна.

Описанные механизмы этического контроля находят ныне применение даже и в таких исследованиях, которые проводятся без непосредственного воздействия на испы­туемого (так что, строго говоря, его и нельзя называть испытуемым). Скажем, если для так называемого эпиде­миологического исследования необходимы данные о со­стоянии здоровья, генетических, биохимических и т. п. характеристиках тех или иных групп населения, то и здесь перед проведением исследования необходимы и процедура информированного согласия, и независимая этическая экспертиза. Это справедливо и для случаев, когда исследуется тот или иной биологический материал (скажем, кусочек ткани), извлеченный у человека. При­рода риска в таких исследованиях совсем другая — речь идет не о защите жизни и здоровья участников таких исследований, а о том вреде, который может быть нане­сен им из-за несанкционированного доступа к весьма чувствительной информации частного характера.

Важно отметить и то обстоятельство, что область био­медицинских исследований, а следовательно, и этическо­го регулирования, неуклонно расширяется за счет таких воздействий, которые вовсе не имеют целью улучшить здоровье человека. Научно-технический прогресс, кото­рый направлен на непосредственное удовлетворение по­требностей человека, непрерывно порождает все новые материалы, окружающие нас в быту, приборы и устрой­ства, предметы одежды, продукты питания, средства кос­метики и многое другое. В принципе каждый такой пред­мет, прежде чем он будет допущен на потребительский

рынок, должен быть проверен на безопасность с токсико­логической, экологической и пр. точек зрения. А каждая подобная проверка предполагает проведение испытаний на добровольцах с соблюдением все тех же норм и правил этического контроля. Имеет смысл при этом отметить, что непрерывное обновление всего этого многообразия предметов, а следовательно, организация все новых ис­следований, является непреложным законом жизни со­временного предпринимательства. Таким образом, все большая масса того, что делается в науке, технике, бизне­се, вовлекается в орбиту этического регулирования.

В целом же можно констатировать, что не только прак­тика проведения биомедицинских исследований, но и практика их (и далеко не только их!) этической эксперти­зы обрели сегодня черты, характерные для индустриаль­ного производства. Оказывается, что этика здесь выступа­ет не только в регулятивной, но и в инструментальной роли. Вместе с тем проведенный анализ дает основания утверждать, что этим дело вовсе не ограничивается, что этические соображения выполняют и конотитутивные функции, поскольку в исследовательской практике быст­ро и неуклонно возрастает число ситуаций, когда они необходимы для того, чтобы можно было выдвинуть и сформулировать реализуемый исследовательский проект.

Ласло Гараи о значении и мозге Совместим ли Выготский с Выготским?

В своих текстах 30-х годов Выготский снова и снова приводит, в частности, доводы в пользу решающей роли значения, смыслового поля в процессе трансформации вос­приятия и деятельности в специфически человеческое обращение с объектами и, следовательно, в продуцирова­нии высших, по сравнению с низшими, действий⁵²¹.

Другой тезис Выготского постулирует, что вопрос о локализации высших функций в мозговых структурах дол­жен занять в науке столь же важное место, как и изуче­ние низших функций. Поэтому он, коль скоро имеет дело с исследователями мозга, считает уместным хвалить тех, которые вводят в свою исследовательскую работу понятия типа значение⁵²².

Дело в том, что, с одной стороны, мозг представляет собой внутрииндивидуалъный экстрапсихический механизм, который хорошо можно связать с внутрииндивидуальными же психическими явлениями, обычно исследующимися в общей психологии, но, с другой стороны, значение долж­но рассматриваться как межиндивидуальное явление.

Выготский полностью осознавал этот межиндивиду- альный характер значения, который он связывал с речью и интерпретировал как одновременно обобщение и обще­ние⁵²³. Вопрос, однако, состоит в том, как межиндивиду-

альное психическое явление может быть связано с внутри- индивидуальным непсихическим механизмом?

Философские соображения и модели мозга

До какой степени сложно совместить оба эти тезиса можно видеть на примере применения философской тео­рии Карла Поппера в исследованиях мозга Джона Экклса⁵²⁴.

В онтологии Карла Поппера мир значений, как и логическая структура их взаимосвязей, образуют интер­субъективный, межиндивидуальный мир, полностью отде­ленный от субъективного мира нашего индивидуального опыта сознания. Поппер этот последний считал столь же обособленным от целого материального мира. Матери­альный мир, включая человеческий мозг и продукты че­ловеческого творчества, относятся в его онтологии к «Миру 1», сопоставленному с «Миром 2» явлений созна­ния, включающих наряду с непосредственным внешним и внутриорганическим опытом события памяти, мышле­ния и даже самости как субъекта всех этих опытов, и с «Миром 3» значений, взаимодействующим с двумя други­ми мирами.

Исследуя онтологический статус «Мира 3» Поппер об­ращает внимание на то, что тот включает вместе с содер­жанием значений также формы их взаимосвязей. Эти последние рассматриваются Поппером как исключитель­но объекты «Мира 3». Он допускает, что значения могут также встраиваться в такие объекты «Мира 1», которые возникают как объективации человеческой деятельности, но что касается логических, математических и других взаимосвязей, он исключает такую возможность, настаи­вая на том, что они не могут существовать нигде, кроме «Мира 3».

Эти отношения не могут существовать даже в «Мире 2», вопреки довольно широко распространенной ошибке пси­хологической мысли: ведь такие отношения не могут быть сведены к процессам индивидуального сознания или их результатам, запечатленным в индивидуальной памяти. Поэтому субъективное сознание индивида может изучать эти объективные значения, обнаруживая в них

противоречия и находя их разрешения, т. е. действуя с ними так же, как с объектами «Мира 1», которые само­очевидно обособлены от субъективного мира сознания.

Модель мозга Джона Экклса (Ecclis)

На Шестнадцатом Всемирном Философском Конгрес­се³ в рамках симпозиума, специально организованного философами, исследователями мозга и психологами и посвященном взаимоотношениям между мозгом и пере­живаниями, как сознательными так и бессознательными, Экклс имел возможность представить свою модель мозга, коррелирующую с философской моделью трех взаимо­действующих миров Поппера. Соавтор Поппера назвал свою теорию дуалистическим интеракционизмом: «Мир 3» был полностью им игнорирован.

На его аргументах стоит остановиться подробнее. Экклс (как и Поппер в их совместной книге) отклоняет теорию эпифеноменализма, согласно которой обоюдное взаимовлияние имеется только между мозгом и внешним миром, и если при этом случайно возникают такие явле­ния, как сознание и самосознание, то это якобы только эпифеномен, не имеющий вообще никакого влияния на процесс взаимообуславливания между мозгом и внешним миром. Наоборот, Экклс настаивает на том, что самосто­ятельный «Мир 2» сознания и самосознания взаимодей­ствует с «Миром Ь мозга (который в свою очередь взаи­модействует с внешней реальностью) — отсюда и назва­ние его теории «дуалистический интеракционизм». Если, между тем, какие-то феномены «МираЗ» взаимосвязан­ных значений случайно появятся, то они, согласно Экк- лсу, суть не что иное, как эпифеномен, который, в свою очередь, не имеет никакого влияния на взаимодействие между «Миром 1» и «Миром 2». Эпифеноменализм выжил, он лишь переместился на один уровень внутри системы взаимосвязей.

С позиции этого эпифеноменализма «Мира 3» стоит внимательно посмотреть на аргументы, которые побуди­ли Экклса отклонить аналогичный эпифеноменализм «Мира 2». Эти аргументы сформулированы Поппером, который в своих главах совместной книги Поппера и Экклса показал: «С дарвинистской точки зрения мы должны подвергать рассмотрению ценность психических процессов для выживания... Дарвинисты должны смот­реть на «душу» — то есть, на психические процессы и нашу способность производить психические действия и реакции, — как на телесный орган, сформированный под давлением естественного отбора... Точка зрения дар­виниста должна быть таковой: сознание и вообще ум­ственные процессы должны рассматриваться (и, если возможно, объясняться) как результаты эволюции в ходе естественного отбора»⁶.

Явления «Мира 2» развиваются в тандеме с увеличе­нием сложности мозга, рассуждал Экклс на Всемирном Философском Конгрессе; и все же, согласно теории эво­люции, только те структуры и процессы развиваются в ходе естественного отбора, которые вносят значимый вклад в выживание. Если «Мир 2» не имеет значения в этом процессе, то теория эволюции не может объяснить его развитие.

В сущности, мы должны признать применимость этой же логики и к «Миру 3» межиндивидуальных явлений.

В своем докладе Экклс (остающийся в пределах пер­вых двух «Миров») подводит итог тому, что стало извест­но ко времени Всемирного Философского Конгресса о микроструктурных механизмах мозга: что мы знаем о ло­кализации нервных клеток и их связях друг с другом. Он указал, что выявленный в ходе исследования мозга механизм не может преобразовывать физические стимулы, исходя­щие от окружающей среды, в психические явления, проявля­ющиеся на выходе системы (в целенаправленном поведе­нии, речи). Следовательно, мы вынуждены принять, что явления сознания либо не существуют даже на выходе центральной нервной системы, либо что они существует уже на ее входе. Первое предположение было отклонено Экклсом на основе вышеупомянутых дарвинистских со­ображений.

Таким образом, конечный вывод Экклса на Всемир­ном Философском Конгрессе состоял в том, что «само­сознающий разум» априорно существует как «Мир 2», и что часть операционных единиц коры головного мозга (около 2 миллионов модулей, каждый, соответственно, построенный из приблизительно 5000 нервных клеток)⁵²⁵ образует «мозг-связник» («liaison brain»)⁵²⁶, который слу­жит окном из «Мира 1» в «Мир 2».

Логика естествознания

Теоретические выводы Экклса (и большинства других исследователей мозга) опираются на логику, которую ес­тествознание унаследовало от классической механики. «От более ранних теорий мы переняли понятие о частицах вместе с научным словарем, основанным на нем», — ука­зал лауреат Нобелевской премии Шредингер, добавив, что «это понятие неправильно. Оно постоянно направля­ет наше размышление на поиск объяснений, которые очевидно вообще не имеют смысла. Такая структура мыс­ли содержит элементы, которые не существуют в реаль­ных частицах». Из всех естественных наук физика первой отступила от этой логики, когда после ряда кризисов на рубеже XIX и XX вв. она выдвинула концепцию, что «все — абсолютно все — является частицей и в то же самое время полем. Вся материя имеет непрерывную структуру, представленную полем, так же, как и дискрет­ную структуру, представленную частицей»⁵²⁷.

Возвращаясь к нашей проблеме, в данном случае к «объяснениям, которые очевидно вообще не имеют смыс­ла», поищем, что из навязанного корпускулярно ориенти­рованной логикой нашего суждения имеет отношение к вопросу: каким образом состояние пространственно обо­

собленного индивидуального тела влияет на состояние других тел, обособленных от него — как нейрон влияет на другие нервные клетки, модуль нейронов на другие модули, определенная часть нервной системы на другие ее части, или вся нервная система на другие телесные органы? Тогда ответ, полученный на основе «корпуску­лярной логики», будет таким: пространственно тела вза­имодействуют лишь в той степени, в какой они вступают в пространственный контакт на своих внешним границах.

Это была та самая логика, которая всегда применя­лась, в частности, для понимания значения, хотя для такой логики последнее всегда оставалось загадочным. Начиная с полемики между Платоном и Аристотелем было трудно установить, расположено ли значение в пре­делах пространственно разграниченных тел индивидуаль­ных вещей, или оно существует как идея, обособленная от каждой из них. Еще труднее сказать, будет ли значе­ние переходить в организм от вещи при вступлении орга­низма в контакт с внешним индивидуальным объектом (в отношении которого, как только что было указано, невоз­можно сказать, присуще ли ему значение).

Наконец, вообще в высшей степени невероятно уста­новить, воздействует ли значение психически только тог­да, когда оно проникает в индивидуальный организм. «Корпускулярная логика» пытается справиться с пробле­мой значения посредством преобразования ее в знако- мосты как будто бы значение было перемещено от вещи в организм и уже закрепилось бы в одной из частей сего последнего, той, что в принципе идентифицируется как ответственная за память этого организма. При этом, од­нако, нельзя априорно отклонить возможность, что зна­чение может иметь психическое воздействие даже когда оно отделено от всех индивидуальных организмов, распо­лагаясь в сверхиндивидуальной системе языка, культуры и т.д. (точно так же, как значение «в себе» возможно обособлено от всех индивидуальных вещей).

«Корпускулярная логика» если и учитывает эту после­днюю возможность, тем не менее навязывает фактам свой собственный способ истолкования. Прежде всего, она представляет язык как склад обособленных друг от друга частиц (т. е. априорно данных ярлыков), которые явля­лись бы носителями значений (которые предполагются

также заданными априорно) тем же способом, как реаль­ные вещи должны выступать носителями согласно той же «корпускулярной логике». Превращение значения, носи­мого лингвистическим ярлыком, в психический фактор такая логика может понимать опять-таки только предпо­лагая, что лингвистический ярлык, соприкасаясь с инди­видом, преобразуется из внешнего во внутренний фактор: находит посредством процесса кодирования корпус­кулярный проводник, локализованный в теоретически хорошо опознаваемом месте в индивидуальном теле. Со­гласно такой логике, без хотя бы косвенного контакта с индивидуальным телом тот факт, что язык включает зна­чения, был бы психологически столь же иррелевантен, как и факт бытия вещей в окружающей это индивидуаль­ное тело среде до установления контакта между средой и этим телом.

Модель мозга Джона Сентаготаи (Szentagothai)

Основание для отказа Экклса заниматься таким (и любым другим) видом проблем «Мира 3», и причина, побудившая его к вышеприведенному высказыванию о том, что структура мозга не приспособлена к преобразо­ванию физических стимулов, поступающих от окружаю­щей среды, в психические процессы, проявляющиеся на выходе мозга, заданы одной и той же «корпускулярной логикой».

В то время, как эта логика вынудила Экклса искать ответы на вопросы, которые, согласно рассуждению Шре- дингера, неправильно поставлены, Дж. Сентаготаи, от­правляясь от тех же самых фактов (обнаруженных частич­но исследованиями Экклса), пришел к абсолютно друго­му теоретическому заключению. Хотя предложенная им модель структуры и операций коры мозга признает, что кора является «поразительно точной неврологической машиной с генетически определенным «набором прово­дов», он допускает, что «на нее накладывается... пере­менная и взаимно симметричная (квази-случайная) сис­тема связей»⁵²⁸. Согласно первой части этого описания, кора имеет, таким образом, структуру типа частицы; вто­

рая часть, однако, описывает структуру, подобную струк­туре поля: состояния в ней определены, но констелляция частиц, реализующая каждую из этих состояний, органи­зуется только впоследствии, как «динамический рисунок» (dinamic pattern) квази-случайной системы связей.

Суть идеи Сентаготаи такова: даже если мы не можем рассматривать структуру мозга, понятую как систему про­водящих связей, в качестве механизма, производящего психический феномен, такой результат действительно может быть произведен мозгом, если мы рассматриваем его как динамический рисунок, возникающий в процессе его операций.

Функциональная система

Чтобы объяснять образование динамических рисунков, мы должны сначала объяснить, как части тела, ни одна из которых сама по себе не способна производить опре­деленный динамический рисунок, могут создать орган, функционирование которого ведет к появлению такого рисунка, даже если связь этих частей не может быть поддержана «четкой и генетически детерминированной системой проводящих связей». Сентаготаи дает нам впе­чатляющее описание, которое, однако, имеет дело только с явлением, без действительного объяснения формирова­ния самих суперструктур.

Свою позицию он иллюстрирует примером стерео­скопического восприятия сдвоенных изображений, ис­пользуемых Б. Йулесом (Julesz)⁵²⁹. Перед правым и левым глазами участников эксперимента в соответствующем по­рядке Йулес помещал наборы точек. Один из них был произведен компьютером путем случайных комбинаций; другой был получен на основе первого: при этом предпо­лагалось, что первый набор точек образует трехмерную конфигурацию, видимую левым глазом, другой же набор составлен из точек, образующих такую же конфигурацию, видимую правым глазом. При рассмотрении обоими гла­зами требуется приблизительно 8 секунд, чтобы преобра­зовать случайные скопления точек в упорядоченное трех­мерное изображение. Сентаготаи считает фактом выявле­

ния динамического рисунка, что «каждый, кто хотя бы один раз (!!) сформировал себе такой рисунок, т. е. подме­тил трехмерную форму, повторно может за долю секунды восстановить их очертания, визуализировать их среди скопления точек даже спустя месяцы и не зная, какой из однажды увиденных образцов будет ему показан. Други­ми словами, если чей-либо мозг хотя бы один раз упоря­дочил две абсолютно бессмысленных россыпи точек в единственно возможный организованный рисунок, [...] то этот мозг может воссоздать его за один миг»¹².

Если Сентаготаи дает здесь только описание явления, то другую противоположность представляют кибернетичес­кие спекуляции о механизме. Последние определяют фор­мальные предпосылки для образования функциональной системы. Речь идет об организации такой суперструкту­ры, которая не только функционирует по-новому, обна­руживая в своей целостности нечто большее, чем только суммарное функционирование обособленных структур: новая организация заставляет даже эти самые частичные структуры отклоняться от своего первоначального функ­ционирования. Согласно формальному анализу Анохи­на¹³, любая функциональная система должна состоять из конструктов, действие которых образует такую последова­тельность: афферентный синтез стимулов, воздействую­щих на систему — принятие решения на основе этого синтеза — складирование принятого таким образом ре­шения — инструкция как действовать — обратное сооб­щение о результате действия — сопоставление этого со­общения с первоначально принятым решением — и, если необходимо, коррекция в соответствии с результатом срав­нения.

Анализ Анохина и другие подобные кибернетические аргументы утверждают, что такие функции развивают свои собственные органы, которые нацеливаются на опреде­ленные факторы окружающей среды таким образом, что­бы синхронизировать свое собственное состояние с со­стоянием этих выделенных факторов.

В ходе синхронизации происходят также изменения и в состоянии системы, и одним из этих изменений; воз­можно наиболее важным, может быть создание той са­мой целостной суперструктуры из частичных структур, действие которых, даже суммарное, было бы не способ­но изменить фактор окружающей среды в той степени, какая требовалось бы для синхронизации. Другими сло­вами, изменение данного фактора окружающей среды дос­тигается посредством новообразовавшейся функциональ­ной системы.

С другой стороны, образование функциональной систе­мы будет действием этого фактора окружающей среды: до тех пор, пока этот последний не появляется, требуя дей­ствия суперструктуры, существующей в тот момент только в ее частичных структурах, компоненты этой будущей суперструктуры пребывают в их не интегрированных со­стояниях, готовые к различным употреблениям, но не­пригодные для функционирования в критической ситуа­ции.

Если организацию функциональной системы и ее ра­боту мы считаем последовательностью одного и того же действия (performance), то мы можем говорить относи­тельно этого действия, что его органом является целост­ная суперструктура, к которой и действующая в данный момент система, и факторы среды, которые предвари­тельно сорганизовали ее из частичных структур действи­тельно принадлежат.

Пониманию суперструктуры, которая содержит и дан­ную систему, и некоторые факторы окружающей ее сре­ды, будет препятствовать «понятие о частицах», которое «мы переняли от более ранних теорий», относительно чего я уже приводил шредингеровскую критику. «Струк­тура мысли, содержащая элементы, которые не существу­ют в реальных частицах», навязывает идею о такой систе­ме, части которой свою работоспособность имеют апри­орно, благодаря их пространственной связи, а что касает­ся фактора окружающей среды, то он может осуществлять любое действие, релевантное системе, только установив с ней пространственную связь.

Этот довод опровергается открытием, что простран­ственная связь структур («их четкие проводящие связи») сама по себе не превращает их в операциональную еди­

ницу, но эта функциональная система (как это предлагает модель Сентаготаи, и как показывает наглядный пример Йулеса) сначала должна возникнуть из случайных связей как «динамический рисунок», построенный на проводя­щих связях. Однако если дело обстоит именно так, то не было бы абсурдным предположить, что функциональная система может быть образованна из случайных отноше­ний, которые только отчасти основываются на простран­ственной связи.

Такие случайные отношения существуют на каждом уровне между биологическими организациями данного уровня и соответствующей им окружающей средой. Если мы последуем за Шредингером в его отказе от «корпуску­лярной логики», то вместо того, чтобы различать частицу, отправлением которой следует якобы признать данную функцию, и другие частицы, которые рассматриваются только как условия для соответствующей работы первой, мы можем рассматривать все эти структуры-соучастницы в качестве единой суперструктуры. Таким образом когда, например, группа клеток для своего функционирования нуждается в точном распределении тонуса между клетка­ми, тогда вторая группа клеток, которая регулировала бы это распределение тонуса, не будет рассматриваться та­кой логикой как относящаяся к внешним условиям. Вме­сто этого функционирование, произведенное совместно всеми этими группами клеток, будет описано как отправ­ление суперструктуры, которая включает и группу клеток, чей тонус регулируется, и группу клеток, выполняющую это регулирование.

Такая логика, однако, должна считаться с возможнос­тью, что по отношению к суперструктуре, которая описа­на здесь как орган исследуемой функции, можно выска­зать аналогичные соображения. Сентаготаи указывает, что для модулей, построенных из нейронов, «мы не можем исключать возможность того, что «суперструктуры» со­седних или конвенционально соприкасающихся нейрон­ных сетей создадут новую «супер-суперструктуру» более высокой иерархии»⁵³⁰. Та же самая взаимосвязь должна быть установлена для всех уровней биологических орга­низаций.

Однако, до сих пор всегда случалось так, что в том или ином пункте эта логика при последующей интер­претации уступала «корпускулярной». Уже соотношения центральной нервной системы и периферии часто интерпретировались в соответствии с традиционным подходом, согласно которому функционирование цент­ральной нервной системы зависит от периферии в той степени, в какой на входе она получает стимулы от последней посредством «четких проводящих связей», и затем эта центральная система (даже если она сама и понимается в соответствии с новой логикой) будет вли­ять на периферию посредством стимулов на выходе. В других случаях логический срыв происходит в интер­претации взаимодействия между нервной системой в целом и органами, которыми она управляет. Но во всяком случае он происходит всегда, как только науч­ный интерес сосредоточивается на взаимодействии меж­ду индивидуальным организмом и его окружающей сре­дой.

Для психологии индивидуальный организм — основной объект референции. В биологии же он переходил на уровень клеток, клетки уступают в настоящее время свою позицию объекту молекулярной биологии, с одной сторо­ны, и популяционной биологии, с другой. Психология при этом оставалась привязанной к индивидуальному организму. Этим она обязана своему философскому на­следию. Заключенная в рамки философии психология считала, что сознание указывает с одной стороны, на отраженный им объект, а с другой — на индивидуальный субъект этого отражающего сознания. Это философское наследие было соединено с новой ориентацией психоло­гии в момент ее эмансипации от философии посредством поворота к биологии, которая в то время, когда это про­изошло, оказалась повязанной с описанием явлений на уровне организмов. Таким образом в индивидуальном орга­низме индивидуальный субъект сознания приобрел матери­альный субстрат.

В то же самое время другое потенциальное наследие философии, представленное в доктрине о сверхиндивиду- альном Духе, было для психологии потеряно из-за отсут­ствия соответствующей биологической структуры рефе­ренции.

Такова была историко-научная ситуация в момент, когда Поппер в своей концепции о «Мире 3» соотносил значение и его логическую структуру с разновидностью сверхиндивидуального Духа. Концепция же Сентаготаи о функциональных «супер-суперструктурах» открывает но­вые перспективы не только для исследований в «Мире 2», куда он метил, но также и относительно «Мире 3».

Только для этого необходимо, чтобы исследования о функциональных «супер-суперструктурах» дерзнули пере­ступить границы индивидуального организма.

Концепции формирований, переступающих границы индивидуального организма

Давайте разберем соотнесенные с психическими фено­менами научные попытки переступать границы индиви­дуального организма.

Теория предметной деятельности

Описание функциональной системы Анохиным оста­ется, в конце концов, в пределах тела; структуры окружа­ющей среды рассматриваются только как источники аф- ферентации и реафферентации.

Теория деятельности Леонтьева, Лурия, Запорожца и других выходит за пределы такой модели. В ней рассмат­ривается предметная деятельность индивида как процесс, организуемый извне, посредством его орудий. Так как эта теория (в соответствии с теоретическим наследием Выгот­ского) утверждает, что эти орудия являются в то же самое время знаками, исторически произведенными культурой, эта концепция позволяет теории отнести человеческое сознание к двум структурам одновременно, рассматривая его как продукт функционирования и индивидуальных моз­говых структур и межиндивидуальных культурных струк- тур.

Но если у нас есть теория относительно того же самого функционирования, с одной стороны, внутренних и, с другой, внешних структур, это подразумевает теорию функционирования той же самой суперструктуры, со­ставленной как из структур внутри индивидуального орга­низма, так и вне его, внутри окружающей его среды. Согласно такой теории, когда функция, создающая свой орган — предметная деятельность, тогда произведенная

ею структура переступает границы индивидуального орга­низма⁵³¹.

Экологическая теория восприятия Гибсона

Сравнивая свою позднюю теорию со своей первона­чальной позицией, Гибсон так описывает происшедшие в его взглядах изменения: «В то время я исходил в объяс­нении зрительного восприятия из анализа сетчаточного образа; теперь, напротив, моя отправная точка состоит в том, что я называю оптической выставкой в окружении (ап ambient optic array). Теперь я убежден в том, что мы должны экологически смотреть на проблему восприя­тия»¹⁶. Это изменение во взглядах было вызвано осозна­нием Гибсоном того, что зрение нельзя объяснять по­средством анализа воздействия стимулов на сетчатку, так как восприятие может сохранять устойчивость, несмотря на меняющиеся стимулы. Гибсон анализирует четыре слу­чая, когда восприятие остается неизменным несмотря на меняющиеся стимулы: «1) изменение в освещении, 2) пе­ремещение наблюдателя, 3) замены в выборке оптичес­кой выставки в окружении, и 4) преобладание устойчиво­сти вопреки локальным изменениям»⁵³².

Школа Гибсона не принимает также объяснение, пред­лагаемое гештальт психологией, так как последняя тео­рия предлагает (в качестве альтернативы изменению об­раза на сетчатке как ответа на изменение непосредствен­ных стимулов окружающей среды) анализ формы, появ­ляющиеся на плоской поверхности (на стене, экране, или листе бумаги, помещенных напротив наблюдателя), кото­рый индивидуум корректирует в соответствии с врожден­ными структурами. Гибсон проводит различие между аб­страктным геометрическим пространством, в котором только и существуют такие формы, и естественной сре­дой, в которой обитают представители данного биологи­ческого вида.

Вывод Гибсона состоит в том, что невозможно объяс­нить осмысленное восприятие животным его окружаю­щей среды, если только рассматривать, как внутренние структуры индивидуального тела животного (например, нервная система), производят (effect) психическое дей­ствие, и не принимать в внимание то, как структуры окружающей среды доставляют (afford) его выполнение. Любое психическое действие определено взаимной сов­местимостью доставлений (affordances) и производительно­стей (effectivities). Согласно определению Гибсона, «дос­тавление чего-либо — это определенная комбинация свойств вещества и его поверхности применительно к животному»⁵³³. Это определение получило свое заверше­ние в определении Тарвея (Turvey) и Шоу (Shaw), данно­го ими понятию, которое они считали идентичным гиб- соновской теории: «производительность любого живого существа — это определенная комбинация функций его тканей и органов, взятых в отношении к окружающей среде»⁵³⁴.

Авторы добавляют к этим двум определениям, что жи­вотное с его структурой производительности и окружаю­щая среда с ее структурой доставления полностью симмет­ричные факторы психических действий: « согласно этой концепции [...] окружающая среда определена как набор или структура доставлений [... и] животное определено как набор или структура производительностей [...]. Эко­логическая ниша — описание структуры доставлений Ок­ружения в отношении к отдельному виду; а вид — описа­ние производительности Жизни в отношении специфичес­кой экониши. И мы можем в соответствии с логикой совместимости схематизировать понятия доставления и производительности следующим способом:

Событие или ситуация X окружающей среды доставля­ет деятельность Y по отношению к животному Z, если и

только если между X и Z достигаются определенные отно­шения взаимной совместимости [...].

Животное Z может производить деятельность Y в отно­шении события или ситуации окружающей среды X, если и только если между X и Z достигаются определенные отношения взаимной совместимости [...]»²°.

Территориальное поведение

Этологи используют этот термин, чтобы описать ряд событий, посредством которых часть животной или чело­веческой популяции отграничивает часть своей окружаю­щей среды и становится взаимно ограниченной ею. Такое поведение посредством маркировки определенными зна­ками части данной окружающей среды превращает ее в территорию, в то же время осуществляющие это поведе­ние подвергают себя некоторой маркировке, превращаю­щей данную часть популяции в хорошо идентифициро­ванную группу. Отныне эта отграниченная территория и эта отграниченная группа упорядочивают друг друга тер­риториальным поведением: помеченные таким образом индивиды не могут покидать помеченную ими террито­рию больше чем на генетически определенное критичес­кое расстояние и/или критический период времени, и посторонние не могут подступать к этой территории бли­же, чем на критическое расстояние. Если же они это сделают, то спровоцируют защищающих свою террито­рию на боевые действия.

Насколько территория уже отграничена группой и группа территорией, пребывание внутри или вне границы территории и, точно так же, принадлежность или нет к данной группе выявляет совершенно различную предрас­положенность индивидуума к четко определенной дея­тельности (например, в борьбе или спаривании).

Такое изменение в организме, предрасположенном или не предрасположенном исполнять строго определенную деятельность в соответствии с фактическим состоянием территориальной организации хорошо просматривается в боевом поведении колюшки (Gasterosteus aculeatus), гото­вящейся к спариванию. Силовые отношения борьбы у вовлеченного в нее индивида изменяется в зависимости

от того, находится ли данная особь рыбы внутри или вне ее собственной территории. Согласно наблюдениям Кон­рада Лоренца, боевитость колюшки находится в обратных отношениях с расстоянием между нею и ее гнездом; в собственном гнезде она — жестокий борец, но чем даль­ше она отплывает от своей штаб-квартиры, тем слабее становится ее мотивация к нападению. Когда встречается две мужских особи колюшки, мы можем довольно точно предсказывать результат их борьбы: Лоренц утверждает, что обратится в бегство та рыба, которая находится даль­ше от своего гнезда, прибавляя к сказанному, что вблизи своего гнезда даже мельчайшая особь может расправить­ся с самым большим врагом.

Можно (хотя обычно этого не делают) переложить это на язык Гибсона и сказать, что территориальное поведе­ние влияет на перераспределение отношений между дос­тавлениями окружающей среды и производительностями животной популяции. Ключевым фактором такого пере­распределения является деятельность маркировки, нане­сение знаков на определенную часть окружающей среды, преобразованной таким способом в территорию и, анало­гично, на часть популяции, преобразованной тем самым в группу.

Знаки, относящиеся не к части окружающей среды, но к части популяции, так же, как и территориальные знаки, могут изменить диспозицию выполнения точно опреде­ленной деятельности. Например, мужские особи данного вида в процессе спаривания помечают специфическим биохимическим веществом женские особи, чтобы отвра­тить других самцов от спаривания с этой самкой, даже и в том случае, когда попытка оплодотворения не удалась. Более того, исход борьбы может наложить знаки на позы, принимаемые победителями и проигравшими, и демонст­рация такой позы может определять довольно устойчи­вую иерархическую организацию, независимо от новых поведенческих испытаний.

Таким образом, ни группа, устанавливающая границы территории, ни территория, допускающая установление границ этой группой, не являются механическим объеди­нением, но обе создаются территориальным поведением. В моей концепции непосредственным продуктом возмож­ностей и производительностей будет не активность, как

утверждает Гибсон, но функциональные «супер-супер- структуры», которые превышают границы индивидуаль­ного организма.

К теории структур, производящих значения

Такое объединение трех вышеупомянутых теоретичес­ких открытий — предметной деятельности, взаимно со­гласованных структур доставлений и производительнос­тей и территориальной организации групп — может по­зволить нам выявить структуру, которая является орга­ном, ведающим значениями. Однако теоретически такой синтез вовсе не легко выполнить, учитывая, что террито­риальное поведение в том виде, как оно рассматривается экологией, не имеет никакого отношения к историко- культурному измерению; предметная деятельность, рас­сматриваемая в соответствии с теорией деятельности Ле­онтьева, не имеет ничего общего ни с территориальным, ни с групповым измерением⁵³⁵; что же касается экологи­

ческой структуры восприятия, то Гибсоном не рассматри­ваются ни историческое, ни социальное его измерения.

Однако без такого синтеза нельзя обойтись, когда мы должны иметь дело со значениями, потому что для пос­леднего одинаково существенны как историко-культур- ное, так и социо-территориальное измерения.

Выготский подчеркивал необходимость учитывать со­циальный аспект значения, потому что считал, что значе­ние (согласно его выше цитируемому высказыванию) — это не только обобщение, но также и общение. Это после­днее представляет собой межиндивидуальное измерение, в противоположность первому, внутрииндивидуальному. При этом нам известен аргумент Выготского относитель­но того, что внутрииндивидуальные действия являются производными от межиндивидуальных действий, из чего явствует, что обобщение также должно иметь свое психо­социологическое происхождение.

К настоящему времени стало известно, что социальное измерение этой деятельности является еще более суще­ственным. Недавние наблюдения, касающиеся онтогенеза человеческого сознания, подтверждают предположение о том, что семантические значения происходят из социальной категоризации⁵³⁶. Оказалось, что ребенок способен раньше преобразовывать некоторые оттенки подобий и различий в категориальное подобие одних факторов и их категориаль­ное отличие от других, когда он сам — один из этих факторов, чем в том случае, когда все эти факторы являют­ся всего лишь объектами окружающей ребенка среды. Ранняя социальная категоризация не является сознатель­ным мыслительным актом: она опосредована бессозна­тельным процессом семиозиса, в котором детские бесфор­менные звуки, движения, позы, вазомоторные или другие телесные проявления взаимно придают форму друг другу как маркирующим факторам (signifiers), которые оказыва­ются привязанными к параллельно формирующимся мар­

кируемым факторам (signified factors): социальным катего­риям. Образующаяся форма соотношений между первыми факторами будет изоморфна одновременно образующейся форме соотношений между последними факторами: те, кто оказываются зачисленными в тождественную социальную категорию впредь будут символизировать свою идентич­ность тождественными речевыми, моторными и пр. прояв­лениями, а те, кто различаются своими категориями — различными.

При этом границы как между маркируемыми соци­альными категориями, так и между маркирующими про­явлениями не совпадают с границами индивидуальных организмов. Что и как индивид сделает, скажет, подума­ет, почувствует, зависит не столько от индивидуально- организменных факторов, сколько от топологических со­отношений, отработанных между социальными категори­ями. При этом, параллельно с процессами, посредством которых мы обращаемся с топологической структурой соотношений своих социальных идентичностей, протека­ют и процессы территориального поведения, распределя­ющие по топологическим местам реальные вещи. В сово­купности этих процессов, обращающихся с разными структурами идентичностей, и появляется логический аппарат, основанный на сформированных таким образом социальных категориях и на умственных действиях с ними, который дает возможность развивающемуся ребен­ку структурировать изоморфным образом внешнее топо­логическое место объектов, коррелированных с соци­альным пространством и, следовательно, иметь дело со значениями этих объектов⁵³⁷.

Чем более органическую роль атрибут объекта игра­ет в актах социальной категоризации, тем раньше ребе­нок овладевает способностью логически действовать с этим признаком. Так, например, ребещж в 18-20-ме- сячном возрасте способен распределять подобные

объекты между собой и другими людьми, и затем раз­личать каждый из этих объектов по признаку их принад­лежности определенному человеку. Тот же самый ребе­нок не способен до трехлетнего (или, согласно некото­рым авторам, даже четырех или пятилетнего) возраста дифференцировать или идентифицировать объекты по признаку их цвета.

Классические исследования Пиаже установили, что только когда ребенок провел несколько лет в школе, он приобретает навык обращаться с абстрактными количе­ственными отношениями вроде равной, большей или меньшей длины, объема и т. д. не давая себя помешать привходящими обстоятельствами. Однако, Дуаз (Doise), Муньи (Mugny) и Перре-Клермон (Perret-Clermont)²⁴ зарегистрировали подобные успешные действия у детей дошкольного возраста, изменив первоначальные усло­вия эксперимента, соединяя рассматриваемые количе­ственные отношения с организацией социальных отно­шений среди детей. Например, дети подводились к открытию постоянства равного количества жидкости в сосудах различной формы, когда задача была распреде­лить между собой поровну жидкость (высоко оценен­ную ребятами)⁵³⁸.

Моя дочь в полевом эксперименте в возрасте 4,8 лет осуществила довольно сложное действие проектирова­ния трехмерной геометрической структуры на плоскость и затем произвела ее преобразование. Ребенок сидел в автобусе, который ехал по набережной под мостом через туннель, построенный с целью исключить пересечение той набережной с мостом. Ее трехлетняя сестра вос­кликнула: «Ах, какой длинный туннель!», на что стар­шая девочка заявила с презрением, что «он был бы длинным, если бы мы ехали вот так» (она использовала свою руку, чтобы обозначить направление, перпендику­лярное к пути следованияоангобуса, что фактически со­ответствовало направлению не туннеля, но моста), «но тогда», продолжала она, «мы бы обязательно разрушили

туннель». Мать этих детей находилась в то время за границей и, двумя днями позже, старшая девочка «писа­ла ей письмо», то есть, информировала ее посредством различных рисунков о том, что происходило в семействе за время ее отсутствия. Я попросил девочку нарисовать* как мы ехали через тот туннель, и тогда она сделала рисунок вертикального разреза туннеля и представила дорожку нашего автобуса в нем в виде точки. Затем, следуя новой моей инструкции того же самого стиля, она еще раз нарисовала тот же самый срез с воображае­мой дорожкой, через которую «мы бы разрушили тун­нель». Высокий уровень достижения в этом эксперимен­те объясняется тем, что девочка преобразовывала про­странственную структуру, в которой сама она занимала определенное место.

* * *

Мы исследовали противоречие между двумя идеями Выготского, который, с одной стороны, указал на важ­ность проблемы значения, если мы хотим понимать выс­шие человеческие психические действия, и, с другой стороны, также на необходимость соотнесения высших психических функций со структурой мозга. Противоре­чие состояло в приписывании межиндивидуального пси­хического явления внутрииндивидуальному экстрапси- хическому механизму. И решение этого противоречия было найдено в рассмотрении мозга как это делает Сен­таготаи, т. е. как суперструктуры, выходящей за пределы индивидуального организма. Согласно этому предполо­жению операции со значениями — это функции такой структуры, которая является столь же материальной фун­кциональной системой, как мозг, и в то же самое время, такой же межиндивидуальной организацией, как и значе­ния. Первичным психическим функционированием этих структур является социальная категоризация, но осно­ванная на этих межсубъектных отношениях параллельно возникает деятельность, которая уже имеет дело с объек­тами и, следовательно, опосредует действия со значени­ями.

Если принять эти предположения, то мы сможем про­следить истоки логических структур и операций даже самого высокого уровня, например научных или поэти­

ческих достижений, в реальных социальных структурах и действиях⁵³⁹ и, таким образом, усовершенствовать дей­ствительное понимание высшей психической деятельнос­ти человека.

Пер. Е. Л. Чертковой

Бернд Фихтнер РЕФЛЕКСИВНОЕ ОБУЧЕНИЕ. ВОПРОСЫ, КАСАЮЩИЕСЯ СОВРЕМЕННОЙ КОНТЕКСГУАЛИЗА- ЦИИ ВЫГОТСКИАНСКОГО ПОДХОДА

Чтобы ясно выделить рассматриваемую тему, опишем сцену из изумительного фильма Лючано Висконти «Бе- лиссима».

Анна Маньяни сидит в своей нищенской квартире, сосредоточив взгляд на экране расположенного напро­тив открытого кинотеатра, пойти в который ей не по карману. Она видит сцену из фильма «Красная река» Говарда Хоукса. На упреки своего мужа, интересующе­гося только повседневными делами, она отвечает: «О, Спартак, что за имя для хронически несчастного проле­тария, вечно сидящего в нижней рубашке! О, Спартак, дай мне помечтать».

Конечно, это фильм о крушении ее мечты и, в то же время, он о сохранении достоинства и о любви, познан­ной в мечтах. Возможно, именно высокие художествен­ные достоинства фильма позволяют соединить иллюзию и разочарование таким образом, что человеку удается сохранить и тело, и разум.

Здесь фильм в фильме — не простое цитирование, а ключ, открывающий этот фильм в сложной системе само- референтности. Благодаря связи между фильмом в филь­ме и главным планом фильма процесс крушения мечты главного героя становится центральной темой. Связь меж­ду фильмом в фильме и фильмом Висконти становится средством, благодаря которому последний становится предметом обсуждения в качестве кинокартины. Эта са- мореферентность может стать средством рефлексии над фильмом Висконти только для его зрителя.

Описанную сцену из фильма Висконти мы хотим ис­пользовать для того, чтобы учесть различные аспекты и измерения самореферентности, ограничиваясь при этом содержательной и субъектной частями рефлексивного обучения. Мы надеемся, что в результате станет яснее, что значит «рефлексивное обучение».

Мы начнем с исторического примера. Около 200 лет назад Вильгельм фон Гумбольдт первым ввел понятие рефлексивного обучения в контексте своей практической административной работы, связанной с образованием. Затем мы рассмотрим, как и почему «самореферентность» становится фундаментальным понятием для подхода Вы­готского в политическом контексте формирования нового общества. После этого мы подвергнем критике опреде­ленные современные тенденции изменения стиля Выгот­ского, выражающиеся в процессе утраты политического ядра культурно-исторической парадигмы как науки о субъективности. В процессе этой критики введенное Де- лёзом и Гуттари понятие desir позволит возродить кон­цепцию человека как социального субъекта его жизни. В завершение мы вернемся к фильму Висконти и кратко опишем спорные свойства и аспекты понятия рефлексив­ного обучения в связи с рефлексивным потенциалом изоб­разительного искусства. (Лимит времени и объем статьи не позволяют нам развить эту тему относительно «теоре­тических понятий».)