в., указывает Маркс, начинали свои исследования с рассмотрения сложных конкретных образований — обще­ство, население, нация, государство — и приходили пу­тем анализа в конечном итоге к выделению таких всеоб­щих отношений, как разделение труда, стоимость, деньги и т. п. Экономисты XVIII в., в отличие от своих предше­ственников, восходят от этих всеобщих отношений к го­сударству, международному обмену, мировому рынку, т. е. восходят от абстрактного к конкретному, которое, как указывалось уже выше, представляет собой синтез раз­личных (абстрактных) определений. Такой метод иссле­дования Маркс считает наиболее плодотворным, несмот­ря на то что его отправные понятия неизбежно носят абстрактный характер, а определения этих понятий явля­ются абстрактными истинами. Сравнивая экономистов

в. с их предшественниками, Маркс подчеркивает: «На первом пути полное представление испаряется до степени абстрактного определения, на втором пути абст­рактные определения ведут к воспроизведению конкрет­ного посредством мышления»³⁷⁹. Именно поэтому второй путь, т. е. движение исследования от абстрактных опреде­

лений к конкретным истинам и оказался наиболее науч­но плодотворным, как об этом свидетельствует история экономических учений.

Движение от абстрактного к конкретному, т. е. конкре­тизация истины в процессе исследования, является од­ной из основных особенностей метода «Капитала» Марк­са. Приведем лишь один пример. В первом томе «Капи­тала» цена определяется как денежное выражение сто­имости товара. Колебания цен на одни и те же товары обусловлены различными факторами, прежде всего спро­сом и предложением, конкуренцией, однако эти колеба­ния всегда совершаются вокруг стоимости. В третьем томе «Капитала» Маркс исследует капиталистический способ производства в целом, единство производства и обращения товаров, и приходит в конечном счете к опре­делению цены товара как цены производства, т. е. суммы издержек его производства плюс средняя прибыль. Это — конкретная истина, полученная путем исследования вза­имодействия между капиталами, отличными друг от друга по своему органическому составу (соотношению пере­менного капитала, т. е. стоимости рабочей силы, и посто­янного капитала, т. е. стоимости всей совокупности средств производства). Цена производства — явление, которое, так сказать, лежит на поверхности, известно и независимо от специального экономического исследова­ния. Но для того чтобы понять ее закономерную связь со стоимостью товара, оказалось необходимым такое иссле­дование, которое и было осуществлено Марксом. И если экономисты, предшественники Маркса, не могли объяс­нить с позиций трудовой теории стоимости образования цены производства, которая может существенно отли­чаться от денежного выражения стоимости, то Маркс своим исследованием разрешил эту задачу, всесторонне обосновав эту научную теорию. На данном примере ста­новится очевидным, что абстрактная истина (т. е. поло­жение о том, что цена товара есть денежное выражение его стоимости), несмотря на свою неполноту и даже од­носторонность, является сущностным определением дей­ствительной стоимости товара. И это не трудно понять и объяснить, если учесть, что трудовой теории стоимости предшествовали учения, которые были далеки от того, чтобы измерять стоимость товара количеством потребного

для его производства общественно необходимого рабоче­го времени.

В работах Энгельса понятие абстрактной истины трак­туется в связи с понятием относительной истины, кото­рая характеризуется как правильное, однако же односто­роннее, неполное суждение о предмете. В этой связи Энгельс ссылается открытый Н. Бойлем закон: объем газа при постоянной температуре обратно пропорциона­лен давлению, под которым находится газ. Последую­щие исследования показали, что этот закон при услови­ях, которые не учитывались Бойлем, оказывается невер­ным. И Энгельс делает вывод, что закон Бойля «верен лишь приблизительно; в частности, он неприменим к таким газам, которые посредством давления могут быть приведены в капельно-жидкое состояние, и притом он теряет свою силу с того момента, когда давление при­ближается к такой точке, при которой наступает переход в жидкое состояние»²². Энгельс не упоминает Гей J1 юс- сака и Б. Клапейрона, которые конкретизировали зако­номерное отношение между объемом газа и давлением путем учета условий, которые игнорировались Бойлем. Таким образом, путь от закона Бойля к законам Гей Люссака и Клапейрона представляет собой восхождение от абстрактного к конкретному, от абстрактной (одно­сторонней) истины к истине, синтезирующей различные определения, охватывающей многообразие условий т. е. конкретной истине.

Следует, однако, иметь в виду, что и Бойль, и Гей Люссак, и Клапейрон формулируют законы, действитель­ные для идеального газа, понятие которого отвлекается от сил взаимодействия между частицами газа (атомами, мо­лекулами), рассматривая эти силы как ничтожно малые. Понятие идеального газа — абстракция, абстрактная ис­тина, которая отражает состояние разреженного реально­го газа при температурах, далеких от температуры его конденсации. Таким образом, и конкретная истина со­держит в себе момент абстрактной истины, как об этом свидетельствуют понятия идеального газа, идеальной жид­кости, идеального раствора, идеального кристалла — по­нятия, применяемые естествознанием, поскольку оно

формулирует законы, которые могут быть определены как единство конкретных и абстрактных истин.

Выше уже указывалось, что Гегель, вопреки своему отрицанию абстрактных истин, фактически признавал та­ковые, когда он, в частности, приводил в качестве приме­ра суждение «золото есть металл». Наука полна такого рода суждениями, которые истинны, поскольку правиль­но фиксируют принадлежность предмета к определенно­му классу явлений, однако являются абстрактными исти­нами, так как не дают достаточного представления об отличии данного предмета от других предметов того же класса. Вся классификация металлов, минералов, расте­ний, животных состоит из такого рода абстрактных истин, фиксирующих общее, отвлекаясь от особенного и еди­ничного. Не следует недооценивать познавательное зна­чение этих абстрактных истин: они идентифицируют яв­ления, относя их к определенному классу, т. е. установ­ленной познанием общности, которая характеризуется признаками, свойствами, присущими каждому его пред­ставителю. Металлы являются химическими элементами, т. е. химически неразложимыми веществами. Они суще­ственно отличны от других химических элементов, не являющихся металлами. И как все химические элементы они существенно отличны от минералов — неорганичес­ких природных химических соединений. Поэтому поня­тие металла, если его содержание изложено с достаточ­ной полнотой, является конкретной истиной, т. е. синте­зом различных определений.

Научные понятия, поскольку они являются абстракци­ями, представляют собой (в большей или меньшей мере) абстрактные истины. Когда, например, речь идет о весе того или иного тела, обычно отвлекаются от среды, в которой оно находится. А между тем одно и то же тело имеет разный вес в зависимости от того, находится ли оно на поверхности земли, в воздухе, воде, масле и т. д. Килограммовая гиря весит в воде меньше килограмма. Конечно, различия между весом одного и того же срав­нительно небольшого предмета в разных средах, как пра­вило, незначительны. В этом смысле определение веса предмета безотносительно к среде, в которой он находит­ся, содержит в себе незначительные погрешности, т. е. является приблизительной истиной. Эта приблизитель­

ность, характеризующая абстрактную истину, может быть преодолена путем измерения веса предмета в различных средах, следовательно, путем указания колебания веса в зависимости от среды, в которой он находится.

Закон свободного падения тела, открытый Галилеем, предполагает падение тела в пустоте, понятие о которой представляет собой идеализацию реального воздушного пространства. Аристотель не допускал такого условия; поэтому, согласно его теории, предметы падают с разной скоростью в зависимости от их веса и формы. Теория Аристотеля представляется, во всяком случае на первый взгляд, более конкретной, чем закон Галилея. Однако конкретность аристотелевского представления не выходит за границы чувственного восприятия, в то время как абстрактный закон Галилея вскрывает сущностное отно­шение, значение которого, например, в небесной механи­ке, трудно переоценить. Правильность закона Галилея, который представляется не искушенному в науке челове­ку умозрительным выводом, предполагающим реально не существующие условия, может быть доказана экспери­ментально, если сбрасывать различные по весу и форме предметы в трубу, из которой выкачан воздух. Тем не менее этот закон, отвлекающийся от среды, в которой происходит падение тел, может быть охарактеризован как абстрактная истина, как бы ни было существенно его значение. Конкретный закон свободного падения тел формулируется аэродинамикой, учитывающей многооб­разие условий этого процесса.

Во времена Галилея, да и вплоть до нашего века, пустота понималась как замкнутое полое пространство, из которого выкачан воздух. В наше время, благодаря кван­товой физике, понятие пустоты (вакуума) конкретизиро­валось, т. е. стало пониматься не просто как отсутствие чего бы то ни было, а как наличие определенных явле­ний. «Вакуум, — отмечает И. Д. Новиков, — это то, что остается, если убрать все частицы, все кванты любых физических полей». Однако при этом, согласно соотно­шению неопределенностей, открытому В. Гейзенбергом, е вакууме появляется энергия. «Эта энергия может давать е пустоте рождение пар: частице и античастице»³⁸⁰. Таким

образом, пустота оказывается отнюдь не пустотой; она представляет собой состояние материи, а не ее отсут­ствие. Познание этого факта наглядно иллюстрирует про­цесс перехода от абстрактной истины к истине конкрет­ной. Следует, по-видимому, полагать, что этот процесс становления конкретной истины относительно содержа­ния вакуума еще не завершен.

История атомистики — убедительный пример конкре­тизации той абстрактной истины, которая впервые, более двух тысяч лет назад была высказана Левкиппом и Де­мокритом. Эта абстрактная истина заключала в себе и ошибочное представление об абсолютной неделимости атомов и, следовательно, о том, что они представляют собой последние (или изначальные) элементы всех мате­риальных образований. Это ошибочное представление продержалось до конца прошлого века. Только открытие электрона выявило тот факт, что атомы отнюдь не про­стые тела, что они представляют собой сложные элемен­тарные частицы. Современная теория элементарных час­тиц является, конечно, отрицанием первоначальной ато­мистической гипотезы, но это диалектическое отрицание, которое ни в малейшей степени не ставит под вопрос существование атомной структуры материи.

Гносеологический анализ законов, открываемых на­уками о природе и обществе, показывает, что все они представляют собой упрощение реальных отношений, наличествующих в объективной действительности. На­пример, закон всемирного тяготения, открытый Ньюто­ном, фиксирует отношение между двумя телами, несмот­ря на то что силы тяготения действуют между всеми существующими телами. Дело в том, что этот закон фор­мулировался Ньютоном главным образом для описания отношения между Солнцем и планетами. При этом Нью­тон исходил из того факта, что масса любой из планет во много раз меньше массы Солнца. Это обстоятельство и делало возможным игнорировать гравитационные силы, существующие между планетами, и ограничиваться коли­чественной характеристикой силы притяжения между Солнцем и каждой отдельно взятой планетой. Поэтому закон всемирного тяготения гласит: сила взаимного при­тяжения любых двух тел, размеры которых гораздо мень­ше расстояния между ними, прямо пропорциональна про­

изведению массы этих тел и обратно пропорциональна квадрату расстояния между этими телами. Астрономы, разумеется, учитывают не только силы тяготения между Солнцем и отдельными планетами, но и силы тяготения между планетами Солнечной системы. Пользуясь зако­ном Ньютона, они вместе с тем дополняют, конкретизи­руют его и благодаря этому были, как известно, открыты новые планеты Солнечной системы, неизвестные во вре­мена Ньютона. В свете этих фактов закон Ньютона высту­пает как абстрактная истина, несмотря на его неоспоримо объективный характер.

Маркс и Энгельс, как указывалось уже выше, не пользовались понятием абстрактной истины; они обычно говорили об относительных истинах, имея в виду их, односторонность, неполноту, связь с определенными ус­ловиями, которые не всегда имеют место. В свете изло­женного выше, можно с полным правом утверждать, что относительные истины, поскольку им не хватает синтеза различных определений, характеризующих конкретное, как раз и являются абстрактными истина.

История научного познания свидетельствует о том, что все многообразие знания состоит в основном из относи­тельных, или абстрактных истин. Теория относительнос­ти Эйнштейна внесла определенные коррективы в ньюто­новский закон всемирного тяготения. К. Поппер утверж­дал в этой связи, что Эйнштейн опроверг Ньютона. Од­нако, если иметь в виду общепринятое в науке (но отвергаемое Поппером) понятие опровержения, то следу­ет сказать, что Эйнштейн уточнил сформулированный Ньютоном закон, конкретизировал абстрактную истину. Опыт исторического развития научного познания дает основания полагать, что и в теорию относительности со временем будут внесены определенные коррективы, конк­ретизирующие наличествующие в ней абстрактные исти­ны. Тот факт, что содержащиеся в научной теории пра­вильные положения являются абстрактными истинами далеко не всегда осознается учеными, поскольку выявле­ние этого факта, как правило, является результатом пос­ледующего развития науки. Яркий пример этого — исто­рия геометрии, которая со времени Эвклида считалась вполне завершенной и, больше того, совершенной нау­кой, положения которой являются абсолютными истина­

ми. Однако со времени появления неэвклидовой геомет­рии Лобачевского и других неэвклидовых геометрий гео­метрические истины приобрели явно выраженный отно­сительный, абстрактный характер. Теперь уже на вопрос, скольким градусам равна сумма углов треугольника, не может быть разумного ответа, если не указывается, о какой системе геометрии идет речь. Следовательно, при­вычное утверждение «сумма углов треугольника равна сумме двух прямых», поскольку оно истинно лишь в рамках эвклидовой геометрии, является относительной, или абстрактной истиной.

В современной физике получило всеобщее признание введенное Эйнштейном понятие «физической реальнос­ти» — гносеологическое понятие, обозначающее не фи­зический мир, как таковой, а уровень его познания, кар­тину физического мира, создаваемую физикой как нау­кой. Характеризуя эйнштейновское понимание «физичес­кой реальности», П. С. Дышлевый пишет: «Под последней Эйнштейн понимал прежде всего опосредованные усло­виями познания проявления физических объектов на уровне наблюдений и эксперимента, которые фиксируют­ся, представляются, моделируются различным образом на разных уровнях познавательного процесса»³⁸¹. Развитие физики есть, с этой точки зрения, развитие понятия «физической реальности», которое с каждым новым от­крытием становится все более содержательным, много­гранным и, следовательно, более конкретным. Если срав­нить «физическую реальность», которая давалась физи­кой XIX, а тем более XVIII вв. с той «физической реаль­ностью», которая выступает в современной физической картине мира, то становится очевидным, что научный прогресс все более выявляет абстрактный характер тех истин, которые содержала в себе физика прошлого. Но физика продолжает развиваться, и нет сомнения в том, что многие ее положения, которые сегодня представля­ются окончательными истинами в последней инстанции, окажутся в большей или меньшей мере абстрактными истинами. Иное дело, что существуют разные уровни

абстрактных истин, поскольку истина (а значит, и синтез различных определений) есть процесс, границы которого во времени не могут быть определены.

Нет сомнений в том, что так же, как и понятие «физи­ческой реальности», вполне правомерны и гносеологи­чески необходимы понятия химической, биологической, а также социальной реальности, понятия, выражающие уровень познания в той или иной науке, достижения познания и его ограниченность. Следовательно, понятие истины как единства конкретного и абстрактного имеет общенаучное значение.

В науке об обществе получили широкое распростране­ние статистические данные, которыми постоянно опери­руют экономисты, социологи, демографы. Речь, напри­мер, идет о средней заработной плате, среднем подуше­вом доходе, средней продолжительности жизни и т. д. Как бы точно не были установлены эти данные, они несомненно, представляют собой абстрактные истины именно потому, что речь идет о средних величинах. Так, средняя продолжительность жизни не одна и та же в разных регионах страны, в городе и деревне, в разных социальных, профессиональных группах. Это не значит, конечно, что средние статистические данные, поскольку они по самой свой природе не могут быть конкретными истинами, имеют второстепенное значение. ‘ Совсем на­оборот. Именно как средние статистические данные, не­посредственно не характеризующие положение отдель­ных индивидуумов, они имеют большое теоретическое и практическое значение, так как выражают определенную ситуацию в целом и тем самым позволяют более или менее точно судить о состоянии данного общества, тен­денциях его развития, которые необходимо поддерживать или, напротив, преодолевать.

Экономическое учение Маркса обосновывает положе­ние о превосходстве крупного производства над мелким и средним. Это положение правильно отражало ситуацию, сложившуюся в западноевропейских капиталистических странах в результате промышленной революции второй половины XVIII и первой половины XIX вв. Однако последующее развитие буржуазного общества и, в первую очередь научно-технический прогресс, создали экономи­чески благоприятные условия для развития мелкого и

среднего производства, которое в настоящее время в наи­более развитых капиталистических странах создает по меньшей мере половину всего валового продукта. Это означает не только то, что мелкое и среднее производство нашло свою нишу в системе общественных отношений, сложившихся в современном буржуазном обществе. Ход экономического развития доказал, что мелкое и среднее производство, с одной стороны, и крупное производ­ство — с другой, дополняют друг друга, взаимно необхо­димы. Кроме того, развитие так называемого постиндуст­риального общества показало, что примерно три четверти самодеятельного населения занято не в сфере материаль­ного производства, а в сфере обслуживания, в которой, естественно, превалируют мелкие и средние предприя­тия. Значит ли это, что положение Маркса утратило свою истинность? На этот вопрос нельзя ответить однозначно. В ряде отраслей общественного производства и сферы обслуживания крупные предприятия по-прежнему явля­ются наиболее рентабельными, а иной раз и единственно возможной формой предпринимательской деятельности. Поэтому можно сделать вывод, что марксистское положе­ние о превосходстве крупных предприятий над мелкими и средними является односторонней, неполной, ограни­ченной, или абстрактной истиной.

В. И. Ленин в ряде своих работ обосновывает тезис о примате практики по отношению к теоретическому зна­нию, которое нередко истолковывается им как осмысле­ние, обобщение того, что уже достигнуто на практике и тем самым познано, осознано без специального теорети­ческого исследования. Отсюда категорическое утвержде­ние Ленина: «Практика всегда идет впереди теории»³⁸². Это положение находит свое развитие в ленинских «Фи­лософских тетрадях». Конспектируя гегелевскую «Науку логики» и истолковывая понятие «практической идеи», которая у Гегеля непосредственно предшествует «абсо­лютной идее», Ленин приходит к выводу: «Практика выше (теоретического) познания, ибо она имеет не только достоинство всеобщности, но и непосредственной дей­ствительности»³⁸³. Можно ли согласиться с тем, что прак­

тика всегда идет впереди теории? Нет, конечно, не все­гда. Однако в истории материального производства при­мерно до XVIII в. практика действительно опережала те­орию. Например, металлургия как отрасль производства сложилась до того, как появилась научная теория метал­лургического процесса, которая во всяком случае на пер­вых порах лишь обобщала, осмысливала практику метал­лургов. Однако уже в XIX, а тем более в XX вв. отноше­ние теории к практике в этой, как и в других областях материального производства радикально изменилось: тео­рия стала основой прогрессивной, постоянно совершен­ствующейся техники и технологии производства. Доста­точно напомнить в этой связи, происходивший во второй половине XX в. революционный процесс электрифика­ции производства: создание генераторов электричества, электромоторов, трансформаторов электроэнергии и т.д. Что же касается современной научно-технической рево­люции, то она постоянно практически доказывает, что исследования фундаментальных и прикладных наук ста­новятся основой совершенно невозможных в прошлом новых отраслей производства, которые в настоящее время занимают лидирующее положение в системе народного хозяйства. Следовательно, утверждение, что практика все­гда идет впереди теории, представляет собой заблужде­ние. Однако, как всякое содержательной заблуждение, оно содержит в себе момент истины — частичную, отно­сительную, абстрактную истину, которая адекватно отра­жала (и продолжает отражать) определенные ситуации в развитии материального производства и общественной жизни вообще.

Можно ли согласиться с тезисом Ленина, что практи­ка выше теоретического познания? Сформулированный в такой общей форме этот тезис не является истиной, даже абстрактной. Однако следует поставить вопрос: о какой практике идет речь? Практика практике рознь; существу­ют различные типы практики. У Гегеля «практическая идея» представляет собой развитие «теоретической идеи», вбирает в себя теоретическое знание, обогащается им и в таком виде, естественно, становится новой, более высо­кой ступенью познания. Этого обстоятельства, по-види­мому, не учел Ленин, конспектируя гегелевскую «Науку логики» и формулируя в столь общей и категорической

форме свой тезис. Если же, следуя Гегелю, утверждать, что практика, освоившая теоретическое знание, выше тео­рии, то такое суждение будет истиной, правда, абстракт­ной истиной, так как теоретическое знание продолжает развиваться и его практическое освоение (например, вне­дрение в производство научных достижений) всегда от­стает от развития науки.

Подведем краткие итоги. Понятие конкретной истины убедительно говорит о том, что не всякая истина конк­ретна. Утверждение, что абстрактной истины нет, напро­тив, провозглашает любую истину конкретной. Между тем истина становится конкретной, поскольку она син­тезирует различные определения, стороны предмета, о котором она высказывается. Понятие конкретной истины утратило бы всякий смысл, если бы не было ее противо­положности, абстрактной истины. Но эти противополож­ности относительны; конкретная истина и отрицает, и вбирает в себя абстрактные истины, которые становятся ее моментами. В процессе научного познания каждая конкретная истина есть некоторый конечный результат определенного, ограниченного по своему предмету, про­цесса познания. Большая часть научных положений яв­ляются абстрактными истинами. Абстрактная истина — относительная истина, границы которой не осознаны, не установлены исследованием. У. Росс Эшби, ученый, дос­таточно далекий от агностицизма, справедливо утвержда­ет, что «биолог изучает лишь небольшую часть находя­щейся перед ним системы. Любое его высказывание — только половинная истина, только упрощение»³⁸⁴. Разуме­ется, этот вывод может и должен быть отнесен и ко всем другим наукам с той, по моему мнению, оговоркой, что половинные или, скажем другими словами, абстрактные истины не остаются неизменно таковыми. Прогрессивное развитие познания есть переход (несомненно, сложный и трудный переход) от абстрактных истин к истинам конк­ретным, т. е. к более полному и всестороннему познанию изучаемых объектов.

Мышление по природе своей предполагает абстрак­ции, абстрагирующую деятельность. Наивно полагать, что абстрагируются только от несущественного, которым мож­

но пренебречь. Разделение сфер исследования в науках, означает исключение из компетенции каждой науки того существенного, что составляет предмет исследования дру­гих наук. Это абстрагирование от существенного, не от­носящегося к данной области исследования, но сплошь и рядом существенного и для ее собственных научных вы­водов, является одним из основных источников тех поло­винчатых, или абстрактных истин, о которых говорит У. Росс Эшби. Но науки не могут обойтись без разделе­ния труда, без обособления друг от друга, обособления, которое прогрессирует вместе с прогрессом научного по­знания. Современная биология, в отличие от биологии

в., состоит, пожалуй, из сотни научных дисциплин. Примерно так же обстоит дело и в других науках. Конеч­но, дисциплины, составляющие современную биологию, физику и другие науки, не изолированы друг от друга, находятся в процессе взаимодействия, взаимопроникно­вения. Однако этот плодотворный процесс ни в какой мере не означает преодоления самостоятельности, пред­метной обособленности каждой научной дисциплины.

Итак, пришло время реабилитировать понятие абст­рактной истины, т. е. осознать ее как истину, хотя и абстрактную. Только при этом условии может быть понят и научно объяснен процесс конкретизации истины и, следовательно, достижение конкретных истин как выс­шей цели научного, теоретического исследования. Еще один, более общий вывод напрашивается в связи с об­суждением этой важной, но все же частной гносеологи­ческой проблемы: диалектический материализм представ­ляет собой во многих отношениях еще не сложившуюся философскую систему, которая, несомненно, нуждается в критическом переосмыслении.

Г. Д. Левин что есть истина?

Я на то родился и на то пришел в мир, чтобы свидетельствовать об истине; всякий, кто от истины, слушается гласа Моего. Пилат сказал ему: что есть истина?

Евангелие от Иоанна. Гл. 18, ст. 37—38.

Вопрос Пилата — чисто риторический: в первом веке в Риме был моден скептицизм, а Пилат — человек образо­ванный. Очевидно также, что Христос и Пилат говорят о разных истинах: для Христа это Истина с большой бук­вы — его учение о спасении, для Пилата же — нечто абстрактное — знание, соответствующее своему предмету. Это, пожалуй, все, что можно извлечь из приведенного эпиграфа по интересующему нас вопросу. Чтобы обсу­дить его более детально, возвратимся на четыре века назад — к Платону.

Вехи истории

Платон. «Тот, кто говорит о вещах в соответствии с тем, каковы они есть, говорит истину, тот же, кто говорит иначе — лжет»³⁸⁵. Перед нами исток классической теории истины, теории соответствия или, как ее еще называют, корреспонденции (от лат. respondeo — соответствовать, отвечать, осведомлять). Впрочем, само понимание истин­ности как соответствия существовало задолго до Платона. Его усматривают уже в текстах Эмпедокла, Левкиппа и Демокрита³⁸⁶. Можно пойти дальше и увидеть его в по­вседневном мышлении. А это значит, что Платон не создал классическое понимание истины, а лишь ясно выразил его.

Как показал М. Хайдеггер³⁸⁷, это не единственное по­нимание истины у Платона. Наряду с ним он развивает исторически более раннее и полностью соответствующее

этимологии греческого слова «aletia» понимание истин­ности как непотаенности. Истинность-непотаенность — это признак не знания, а познаваемого предмета. Сначала предмет скрыт для познания. Человеческая деятельность делает его явленным. Платон поясняет этот процесс прит­чей об узниках в пещере, которые вначале видят лишь тени вещей, а после освобождения — и сами вещи. Два значения «алетейи» — этимологическое и классическое — тесно связаны. Сделать потаенное непотаенным — значит создать возможность для возникновения знания, соответ­ствующего непотаенному. Хайдеггер утверждает, что именно в философии Платона совершается переход от первого ко второму пониманию алетейи: «Истина уже больше не есть в качестве непотаенности основная черта самого бытия, но вследствие ее впряжения в упряжку идеи стала правильностью, отныне и впредь — характери­стикой познания сущего»³⁸⁸.

Аристотель. В философии Стагирита переход от онто­логического к гносеологическому определению истины по существу завершился. «Ведь ложное и истинное, — утверждает он, — не находятся в вещах, ... а имеются в / рассуждающей/ мысли»⁵. Истину как явление сознания Аристотель определяет в полном согласии с Платоном: «...Истину говорит тот, кто считает разъединенное разъе­диненным и связанное — связанным, а ложное — тот, кто думает обратно тому, как дело обстоит с вещами»³⁸⁹.

Если Платон дал классическое определение истины, то в произведениях Аристотеля оно было развернуто в целост­ную теорию. Именно поэтому теорию соответствия назы­вают не платоновской, а аристотелевской теорией истины.

Фома Аквинский — следующая крупная веха в разви­тии теории соответствия. Именно его определение «Veritas est adaequatio intellectus et rei» («Истина есть соответствие интеллекта и вещи») фигурирует в справочных изданиях в качестве канонического. Обсудим его со всей тщательно­стью.

Аквинат говорит здесь о трех сущностях: интеллекте (а), вещи (Ъ) и отношении соответствия между ними (/?).

Ситуация выражается классической формулой бинарного отношения: «я R Ь». С помощью этой формулы легко увидеть грубую ошибку, содержащуюся в определении Аквината: сказать «Veritas est adaequatio» — значит ска­зать «а есть R», носитель отношения есть отношение. С точки зрения логики отношений это недопустимая ошиб­ка. Она редко встречается даже в обыденном мышлении. Мы же не говорим «муж есть супружество» или «равный есть равенство». Почему же в определении истины, где требуется филигранная точность мышления, эту ошибку вот уже семь веков повторяют самые крупные исследова­тели? ³⁹⁰

Главная причина — стремление к краткости: сказать «истина есть соответствие» короче, чем «истина есть знание, находящееся в отношении соответствия к своему предмету». В житейском разговоре эта краткость ценой точности безвредна. Но исследование истины она может лишить всякого смысла. Условимся поэтому строго раз­личать истину — знание, находящееся в отношении соот­ветствия своему предмету, и истинность — само это отно­шение соответствия.

Проанализированное определение истины — не един­ственное у Фомы Аквинского. Есть еще два: «Истина состоит в том, чтобы интеллект соответствовал вещи» и «Истина состоит в том, чтобы вещь соответствовала ин­теллекту»³⁹¹. Все три определения даны в одном абзаце, следовательно, автор сознательно различал их содержа­ние. Нам принципиально важно понять это различие.

В первом определении речь идет о соответствии между интеллектом и вещью, во втором — о соответствии интел­лекта вещи, в третьем — соответствии вещи интеллекту. Понятие, соответствующее своему предмету, в томизме называют логической истиной, предмет, соответствующий

своему понятию, — онтологической истиной³⁹². Различают две разновидности онтологической истины: вещь, соот­ветствующую «бытию, знанию и воле />ога»³⁹³, и вещь, соответствующую знанию человека. Первую мы оставим теологам, вторую рассмотрим со всей тщательностью.

Лейбниц, называвший онтологическую истину мета­физической и определявший ее как «реальное существова­ние вещей сообразно нашим идеям о них»³⁹⁴, утверждал, что это «совершенно бесполезный и почти лишенный смысла» атрибут бытия¹². Он был не прав. Понятие «ис­тинный», примененное к объективно существующим предметам, — чрезвычайно конструктивно. Мы говорим об истинном друге, истинном ученом, истинном произве­дении искусства и т. д. в тех случаях, когда реальные объекты соответствуют своим идеям. Соответствие идее дает основание назвать объект истинным, соответствие идее — идеальным. Именно в этом смысле говорят, напри­мер, об идеальной прямой, идеальном газе и т. д.

Трактовка реального, локализованного в пространстве- времени предмета как истинного (идеального) достигается идеализацией. Эта процедура предельно проста: каждая вещь представляет собой единство контрадикторных про­тивоположностей, А и не-А. Идея фиксирует лишь одну из этих противоположностей. Например, химическое по­нятие «золото» задает объект, состоящий только из атомов золота. Чтобы подвести эмпирический предмет под такое понятие, достаточно мысленно устранить из него вторую, контрадикторную противоположность, например, из золо­та — атомы незолота, из блага — элементы зла и т.д.³⁹⁵

«Отделять», «освобождать» по-латыни — «absolvo». Отсюда — третье название для истинного предмета — «абсолютный». В этом смысле говорят, например, об аб­солютном спирте, абсолютном негодяе и т. д.

Четвертый термин для предмета, освобожденного, очи­щенного от содержания, контрадикторно противополож­

ного исследуемому, — «чистый» или «выделенный в чис­том виде».

Уже само это множество терминов свидетельствует о фундаментальности той сущности, которую они обозна­чают. Ее фундаментальность станет еще более очевидной, если учесть, что содержание, контрадикторное исследуе­мому, удаляется из реального предмета не только в вооб­ражении, но и на практике: создаются все более чистые вещества, из них выращиваются кристаллы, структура которых все ближе к математической и т. д. В итоге смешанные объекты превращаются в чистые (идеальные, абсолютные, истинные), а понятие «онтологическая ис­тина» из «бесполезного и почти лишенного смысла» ста­новится эмпирическим. Это и естественно: деление истин на логические и онтологические так же фундаментально, как и деление человеческой деятельности на познава­тельную и практическую. Но понятие онтологической истины не только связывает познавательную деятельность с практической. Оно возвращает нас к платоновской трак­товке истинности как непотаенности.

Декарт — следующая веха в развитии классической теории истины. Его, впрочем, иногда вообще исключают из числа ее сторонников³⁹⁶ на том основании, что данное им определение истины — «Все, что воспринимается ясно и вполне отчетливо — истинно» ³⁹⁷ — не является класси­ческим. Это недоразумение. В приведенном утверждении Декарт определяет не истину, а критерий истины. Вот высказывание, из которого это очевидно: «Если бы мы не были уверены, что все совершенное и истинное исходит от Бога, ясность и отчетливость идей не была бы доказа­тельством их истинности»³⁹⁸. Таким образом, основанием для исключения Декарта из числа сторонников теории соответствия послужил как раз его вклад в развитие этой теории: вслед за стоиками, выдвигавшими на роль крите­рия истины «каталептическую фантазию», он предложил в качестве критерия истинности ясность и отчетливость знания. Это позволяет согласиться с таким въедливым

критиком теории соответствия, как Ф. Брентано, который писал: «Великая революция, которую предпринял Де­карт, оставила аристотелевское определение истины не­колебимым»³⁹⁹.

Локк и Лейбниц не внесли в теорию соответствия су­щественных новшеств. Лейбниц так резюмирует свою полемику с Локком по этому вопросу: «Будем довольство­ваться тем, чтобы искать истину в соответствии между находящимися в духе предложениями и вещами, о кото­рых идет речь»¹⁸.

Кант сам называет свой вклад в учение об истине «коперниканским переворотом». Существует интересная дискуссия между Ф. Брентано и В. Виндельбандом по этому поводу. Первый считает, что «Кант придерживался аристотелевского определения истины как соответствия суждения действительности»⁴⁰⁰. В. Виндельбанд выдвигает против этого утверждения два аргумента. Во-первых, дей­ствительность по Канту — это не вещи сами по себе, как у Аристотеля, а чувственный опыт субъекта. Уже поэтому его теория истины не может быть названа аристотелевс­кой. Во-вторых, согласно Канту (и в этом состоял его «коперниканский переворот в гносеологии), не «поня­тия... сообразуются с предметом», а «предметы, или, что то же самое, опыт, ... сообразуются с этими понятиями»⁴⁰¹. А это даже не субъективно-идеалистическая тебрия соот­ветствия. Перед нами неклассическая теория истины⁴⁰².

Гегель признает долю смысла в классическом опреде­лении истины, но по обыкновению противопоставляет ему «более глубокое» понимание: «Когда я знаю, что нечто существует, говорят, что я обладаю истиной. Так первоначально представляют себе истину. Это, однако, лишь истина по отношению к сознанию или формальная истина; это — только правильность. Истина же в более глубоком смысле состоит, напротив, в том, что объектив­ность тождественна с понятием»⁴⁰³. Имеется в виду онто­логическая истина Аквината в гегелевской интерпрета­

ции: здесь объективный предмет не соответствует поня­тию, существующему в интеллекте Бога или человека, а тождествен ему, слит с ним.

Маркс, Энгельс и Ленин, как можно показать²³, также развивали классическую теорию истины.

На первый взгляд, материалистическая теория соот­ветствия кажется тривиальной и само собой разумеющей­ся. Однако по мере ее разработки все отчетливее высту­пали ее трудности. Под их воздействием в конце XIX — начале XX вв. началось вытеснение ее неклассическими концепциями, ставящими на место «истинности» «оправ­данную утверждаемость» (Дьюи), «вероятность» (Райхен- бах) или «когерентность» (логический позитивизм)⁴⁰⁴. Цель статьи — показать на трех примерах, что материалисти­ческая теория соответствия вполне способна преодолеть эти трудности на своей собственной основе.

Принципы сохранения и монизма как методологическая основа теории соответствия

Теории соответствия традиционно делят на.реалисти­ческие и субъективно-идеалистические, а реалистичес­кие, в свою очередь, — на материалистические и объек- тивно-идеалистические. Логически и исторически пер­вичной является наивно-материалистическая трактовка истины, признающая реальность только трех сущностей: объективного мира, знания о нем и отношения соответ­ствия (несоответствия) между ними. Первые трудности, приведшие в конце концов к отказу от этой трактовки, возникают при попытке теоретически понять на основе общепризнанных методологических принципов, как воз­можно такое соответствие.

Первый из этих принципов сформулировал еще Эм­педокл: «Из того, чего нет нигде, не может возникнуть (нечто)»⁴⁰⁵. Это принцип сохранения. По свидетельству Аристотеля, он представлял собой «общее мнение почти всех рассуждающих о природе»⁴⁰⁶. В применении к про­цессу познания он порождает вопрос: если из ничего

ничто не возникает, то из чего возникает такое «нечто», как знание? Эмпедокл не только принимает этот вопрос, но и отвечает на него: от вещей отделяются eidola — призраки, идолы, оболочки, которые проникают в поры органов чувств и фигурируют там в качестве чувственных образов вещей.

Следующий методологический принцип, соблюдение которого безусловно для любой теории, — принцип мо­низма: если всякая сущность возникает из другой, пред­шествующей ей сущности, значит, она тождественна или, как еще говорили, «подобна» этой последней. Например, белое, по мнению современных Аристотелю философов, «возникло бы из не-сущего, если бы не-белое не было тем же самым, что и белое»⁴⁰⁷. А раз так, то и образ возник бы из небытия, если бы не был «тем же самым», что и предмет. Эмпедокл достаточно последователен, чтобы принять и этот вывод:

Землею мы видим Землю, Водою — Воду,

Эфиром — дивный Эфир, а Огнем — Огнь истребляющий,

Нежностью — нежность, а Ненависть — злой ненавистью»⁴⁰⁸.

Этот знаменитый текст можно понять трояко: 1) образы земли, воды и т.д. сами являются землей, водой и т.д.; 2) не сами образы, а содержащая их душа состоит из земли, воды и т.д.; 3) душа и находящиеся в ней образы не различаются, трактуются как одна и та же сущность. На мой взгляд, не только Эмпедокл, но и Аристотель (в приводимых ниже высказываниях), и даже Аквинат (го­ворящий, как мы видели, о соответствии интеллекта и вещи) стоят на третьей точке зрения.

Принципиально важно видеть, что речь пока идет не об истинности образа, а лишь о ее предпосылке — суб­стратном тождестве с предметом, которым обладает и истинный, и ложный образ. Признанием субстратного тождества Эмпедокл отмежевывается не от агностицизма непосредственно, а пока только от его методологической основы — плюрализма. В итоге возникает вульгарно-ма- териалистическая теория соответствия — исторически первая попытка понять процесс познания на основе прин­ципов сохранения и монизма.

Необходимость признать тождество образа и предмета, чтобы понять, как возможно соответствие между ними, не вызывает сомнения и у Аристотеля. Он дает лишь его более тонкое истолкование: «/Душа/ должна быть или этими его предметами, или формами их; но самые пред­меты отпадают, — ведь камень в душе не находится»⁴⁰⁹ (курсив мой. — Г.Л.). А раз так, то душа тождественна не всему предмету целиком, а только его форме. Вот знаме­нитая аналогия, которой Аристотель поясняет эту свою мысль: «...Ощущение есть то, что способно принимать формы чувственно воспринимаемых предметов без их материи, подобно тому, как воск воспринимает оттиск печати без железа и золота»⁴¹⁰. Итак, «душа есть некое понятие и форма, а не материя и не субстрат»⁴¹¹. Но если «душа есть... форма», значит форма есть душа. Следова­тельно, форма вещей идеальна, следовательно, «постига­емое мыслью и ум не отличны друг от друга у того, что не имеет материи⁴¹². Это уже не вульгарный материализм. Перед нами объективно-идеалистическая теория соответ­ствия — вторая историческая попытка на основе принци­пов сохранения и монизма ответить на вопрос, как воз­можно истинное знание о мире. Но это непоследователь­ный объективный идеализм: идеальной объявлена лишь форма предметов, их материя еще не истолкована как инобытие идеи. Позже это было сделано, в частности, Гегелем. Но нас этот завершающий этап формирования объективного идеализма не интересует: он диктуется не содержанием проблемы, а внутренними трудностями ее ошибочного решения.

Принципиально важно видеть, что под формой вещи Аристотель понимал любую ее определенность, в том чис­ле и качественную: «На самом деле /форма/ обозначает какую-то качественность в вещи»⁴¹³. Точно так же позднее понимал форму и Гегель: «К форме принадлежит вообще все определенное»³⁴. Итак, в объективной действительно­

сти форма существует как определенность предмета, а в душе — как образ этой определенности. Это позволяет монистически истолковать не только познание, но и прак­тику: в акте познания форма-определенность предмета, «перетекая» в сознание, становится формой-образом пред­мета, в процессе практики образ эманирует в создавае­мый предмет, превращается в его новые качественные и количественные характеристики.

Современные объективные идеалисты используют для вывода об идеальности формы (определенностей) пред­метов монистическое истолкование обоих процессов — и познания, и практики. Но особенно укрепляет их в этом выводе практическая деятельность. Вот пример — рас­суждения современного объективного идеалиста К. Эдри- ха. То, что вносится в предметы человеческой деятельно­стью, он называет отношениями порядка. Эти отноше­ния, по его мнению, «производятся человеческим духом, являются видом истечения или видом продукта челове­ческого духа. Поэтому можно сказать, не вызывая упрека в чисто спекулятивном рассуждении, что «порядок» — это невесомое и неизмеряемое может быть охарактеризо­вано как нечто духовное. Этот результат совпадает с дру­гими соображениями, которые, однако, нельзя провести с такой же доказательной силой»⁴¹⁴.

Итак, методологическим средством преодоления Ари­стотелем вульгарного материализма Эмпедокла является дистинкция: он отличил форму предмета от его материи и отождествил образ не с предметом целиком, а только с его формой. Такой ценой он «вынул камень из души»: принцип монизма был соблюден, а вульгарный материа­лизм не потребовался. Однако этого оказалось недоста­точно для того, чтобы абсолютно адекватно эксплициро­вать интуицию: вывод о духовности формы камня, следу­ющий из концепции Аристотеля, противоречит здравому смыслу. Чтобы сделать еще один шаг навстречу после­днему, необходима новая дистинкция. Воспользуюсь для ее описания физической аналогией.

До открытия, что графит и алмаз — это две модифика­ции углерода, монистически истолковать их превращение

друг в друга можно было, либо отождествив графит с алмазом, либо истолковав алмаз как графит. После же этого открытия за монизм в физике уже не нужно было платить нелепостью. Достаточно было сказать, что, пре­вращаясь в алмаз, графит перестает быть графитом, но остается углеродом, и, превращаясь в графит, алмаз пере­стает быть алмазом, но не перестает быть углеродом.

То же самое происходит и в случаях познания и практики. Качественные и количественные определен­ности вещей, с одной стороны, и образы сознания, с другой — это две модификации формы, два способа ее существования. «Перетекая» в процессе познания из ве­щей в сознание, определенности вещей превращаются в идеи, но остаются формами, соответственно «эманируя» в акте практики из сознания человека в объективно существующие вещи, идеи перестают быть идеями, но не перестают быть формами. Монизм соблюден без объявления идеи материальной или определенностей вещей — идеальными⁴¹⁵. Назовем теорию соответствия, стоящую на этой точке зрения, последовательно матери­алистической.

Однако, как уже отмечалось, соответствие принципам сохранения и монизма — не специфика теории соответ­ствия, а методологическая предпосылка любого теорети­ческого исследования. Посмотрим теперь, как эта теория справляется со своими собственными, внутренними труд­ностями.

Парадокс «лжец»

Первой внутренней трудностью теории соответствия стал парадокс «лжец». Его сформулировал еще в VI в. до н. э. критский философ Эпименид и вновь открыл в IV в. до н. э. милетец Эвбулид в такой формулировке: критя­нин Эпименид сказал: «Все критяне лгуны». Сказал ли он правду? Этот парадокс занозой проторчал в теле клас­сической теории истины 2,5 тысячи лет, вызвал преждев­ременную смерть Диодора Кроноса, самоубийство Филе-

та Косского и стал одной из причин возникшего в начале

в. и продолжающегося поныне третьего кризиса осно­ваний математики⁴¹⁶.

Надежда на разрешение этого парадокса забрезжила, когда заметили, что все семантические парадоксы, к числу которых принадлежит и «лжец», порождаются выс­казываниями, говорящими о самих себе. Такие высказы­вания называют самоприменимыми или самоотнесенны- ми (self-referents). Чтобы показать, что и высказывание Эпименида содержит самоотнесенность, придадим ему такую форму: «Все высказывания критян ложны». Это высказывание говорит и о себе. Выделим эту его состав­ляющую: «Данное высказывание ложно». В ней-то и со­держится причина парадокса⁴¹⁷. Это порождает следую­щее размышление:

«Сократ. Не можем ли мы, скажем, издать закон, запрещающий любой сорт самоотнесенности, прямой или косвенной, и тем очистить наш язык от парадоксов?

Теэтет. Мы можем, конечно, сделать такую вещь, но язык, для которого мы издадим этот закон, уже не будет нашим обычным естественным языком: искусственные правила создают искусственный язык»⁴¹⁸.

Действительно, запрет самоотнесенности вынудил бы отказаться от возвратных глаголов, причастий и место­имений, привел бы к запрету принятого в логике деления отношений на рефлексивные и нерефлексивные. Но А. Тарского это не останавливает. Он просто не видит другого выхода: «В отношении естественного языка не­возможно не только определение понятия истины, но даже последовательное и согласующееся с законами фор­мальной логики его употребление»⁴¹⁹. Запрет самоотне­сенности, как известно, — базовая идея и теории типов

Б. Рассела, и семантической теории А. Тарского⁴¹. J1. Вит­генштейн так резюмирует суть первой: «Ни одно предло­жение не может высказывать что-либо о самом себе... (это и есть вся «теория типов»)⁴².

Но едва исследователи смирились с отказом от есте­ственного языка в качестве платы за избавление от пара­доксов, как обнаружилась новая напасть — нелокалъностъ теорий Рассела и Тарского: запрет любой самоотнесенно- сти устраняет не только парадоксальные, но и совершен­но невинные самоприменимые выражения, например, «Данное предложение состоит из 33 букв» или «Данное предложение набрано курсивом». Напрашивается вывод: эти теории являются ад хок приемами, разрушающими естественный язык и не имеющими никакого философс­кого обоснования.

Я не согласен с этим выводом. Мой тезис: теории Рассела и Тарского именно потому устраняют парадоксы, что приводят наши рассуждения в соответствие с аристо­телевской теорией отношений. Они устраняют их нело­кально потому, что это соответствие устанавливается не­дискурсивно, на основе интуиции, а не теории, и, как следствие, проводится непоследовательно. Возможность использовать философскую теорию отношений для ана­лиза парадокса «лжец» открывается после устранения ошибки, внесенной в определение истины Фомой Аквин­ским, отождествившим носитель отношения с самим от­ношением, истину — с истинностью.

Сначала — о философской теории отношений⁴²⁰. Вот что говорит по этому поводу Аристотель: «Соотнесенным с чем-нибудь является то, что в том, что оно есть само, обозначается зависящим от другого или каким-либо дру­гим способом ставится в отношение к другому»* (курсив мой. — Г.Л.). Наличие «другого» — вот дефинитивный признак отношения, отличающий его от свойства: отдель­ное⁴²¹ свойство (например, квадратность) нераздельно при- надлежит одной вещи (отдельному квадрату). Отдельное отношение (например, равенство квадратов) сопринадле- жит по крайней мере двум вещам. Эту дефинитивную особенность отношения удачно выразил А. Хорват: «От­ношения должны обозначаться через сопринадлежность другим вещам, каким бы способом это ни осуществля­лось»⁴⁶. Таково классическое, аристотелевское понимание отношения. Оно принято не только в философии. Логи­ческое определение отношения как многоместного преди­ката, и теоретико-множественное определение его как подмножества декартова произведения множеств (множе­ства упорядоченных пар, троек и т. п. предметов) являют­ся просто распространением аристотелевского определе­ния на предикаты и множества .

Теперь используем аристотелевскую теорию отноше­ний для анализа парадокса. Сравним с ней высказывание «Данное высказывание ложно». Налицо противоречие между ними. Согласно аристотелевской теории любое отношение как минимум бинарно, т. е. выражается фор­мулой «а R Ь». Данное же высказывание говорит о самом себе, поставлено в отношение к самому себе, здесь нет «другого», нет Ъ. Такие отношения называкУг унарными и запрещаются теорией типов. Отсюда следствие: парадокс «лжец» возникает потому, что порождающее его предло­жение «Данное высказывание ложно» противоречит клас­сическому определению отношения, а, следовательно, и объективной природе отношения.

Противоречие между этой теорией и предложением «Данное предложение состоит из 33 букв» — кажущееся. Чтобы увидеть это, еще раз воспользуемся дистинкцией: будем различать носитель отношения и основание отноше­ния, fundamentum relationis, как говорили средневековые схоласты. Носитель отношения — это предмет, основание отношения — свойство этого предмета, непосредственно «отвечающее» за его отношение к другому предмету. На­пример, основаниями отношения «А тяжелее В» являются массы предметов А и В, основаниями отношения «А доро­же В» — их стоимости.

В предложении «Данное предложение состоит из 33 букв» у отношения один носитель, но два основания. его смысл говорит о его языковой форме. Такое отношение по существу бинарно, т. е. является отношением «к другому». В предложении «Данное высказывание ложно» совпадают и носители, и основания отношения: здесь смысл предло­жения говорит о самом себе. Такое отношение никакими дистинкциями нельзя представить как отношение «к дру­гому». Это строго унарное отношение — у него совпадают не только носители, но и основания. В полном соответ­ствии с классической теорией отношений задающее его предложение «Данное высказывание ложно» должно быть исключено из описания мира.

Итак, запрет только строгой самоотнесенности позво­ляет: 1) устранить парадокс «лжец»; 2) сохранить «без­вредные» самоприменимые выражения; 3) привести наши высказывания в соответствие с объективной природой отношений; 4) привести их в соответствие со здравым смыслом, который никогда, конечно, не делает предме­том знания само это знание. 5) увидеть, что естествен­ный язык не содержит никаких препятствий ни для выра­жения истины, ни для ее исследования. Подобно тому, как наш организм защищает нас от нарушения биологи­ческих законов физической болью, естественный язык защищает нас от нарушения законов универсума пара­доксами и, следовательно, интеллектуальными страдани­ями. И прежде, чем создавать языки-гомункулусы, стоило бы поглубже понять, как ему это удается.

Из сказанного следует, что долгая и мучительная ис­тория парадокса «лжец» может быть резюмирована одной фразой предметом знания не может быть оно само. Вот как Б. Рассел вписывает это тривиальное уточнение в свое определение истины: «Истина⁴⁷ заключается в опре­деленном отношении между верой и одним или более фактами, иными, нем сама вера»** (курсив мой. — Г.Л.). Но все это ясно лишь сегодня. Не забудем, что Филету Косскому парадокс «лжец» стоил жизни.

Однако и приведение классической теории истины в соответствие с принципами сохранения и монизма, и согласование ее с природой отношений — это чисто академические тонкости. Реальная же трудность класси­ческого понятия истины состоит в том, что им нельзя пользоваться. Ведь отношение соответствия между знани­ем и предметом не входит в содержание знания, поэтому мы можем обладать истиной и не знать об этом. Это вынуждает дополнить неработающее понятие «истин­ность» работающим понятием «достоверность» и обсу­дить отношение между ними.

1

Фактически — истинность. Перед нами — еще один пример спутывания истины и истинности. Именно оно, на мой взгляд, помешало Расселу увидеть, что его теория типов — это по существу приведение наших рассуждений в соответствие с при­родой отношений.

Рассел Б. Человеческое познание. М., 1957. С. 182.