Истинность и достоверность

Непосредственно мы оперируем не с истиной и ло­жью, а со знанием, в истинность которого мы верим или не верим. Вера — это эмоциональное состояние, возника­ющее подчас вопреки нашей воле: я так же не могу заставить себя поверить в истинность любого утвержде­ния, как и полюбить любого человека: вера защищает нас от нашей воли.

Достоверным называется не любое знание, в истин­ность которого мы верим, а лишь подтвержденное довода­ми. Если истинность — это соответствие нашего знания действительности, то достоверность — это его соответствие доводам. Истинность — чисто логическая характеристика, зависящая только от двух факторов: знания и его предме­та. Достоверность — это историческая и социальная опре­деленность знания. Достоверным называется знание, в ис­тинность которого члены данного сообщества, находящиеся на данном историческом этапе его развития, верят на основании признаваемых ими доводов. Оно меняется от эпо­хи к эпохе, от одной социальной группы к другой, от одного человека к другому: то, что в Средние века вызыва­ло почтительное согласие, сегодня вызывает смех.

Если для теории соответствия обоснованность, досто­верность — лишь исторически детерминированный симп­том истинности, то для неклассических теорий это сама истинность: здесь «истина есть результат процесса обо­снования»⁴⁹. Слияние истинности и достоверности, ко­нечно, упрощает задачу их исследования, но Рассел спра­ведливо сравнивал такое упрощение с удалением маятни­ка из часов для облегчения их хода. Рассмотрим поэтому соотношение истинности и достоверности с позиций тео­рии соответствия. Воспользуемся для этого элементарной геометрической моделью — отрезком числовой оси от минус до плюс единицы:

-1 0 +1

Плюс единице поставим в соответствие абсолютно ис­тинное знание, минус единице — абсолютную ложь, а бесконечному множеству точек между ними — различные

варианты относительной истины и относительной лжи. Теперь ту же совокупность знаний упорядочим с помощью того же отрезка числовой оси, но уже по другому крите­рию: плюс единице поставим в соответствие знания, в истинности которых мы уверены абсолютно, минус едини­це — знания, в ложности которых мы также не сомневаем­ся, а множеству точек между этими двумя крайностями — бесконечное множество знаний, в истинность или лож­ность которых мы верим относительно. Совершенно оче­видно, что эти два упорядоченных множества не совпада­ют. Но чисто статистически они все-таки соответствуют друг другу: иначе человечество просто не выжило бы.

Подведем итог. Были рассмотрены три трудности, воз­никающие перед материалистической теорией соответ­ствия, и показано, что они могут быть преодолены на ее собственной основе.

Эвандро Агацци историческая детерминация науки

Понятие исторического априори

В наиболее распространенных и значительных направ­лениях философии науки последняя рассматривается в сущности как система предложений. Подобный подход полезен для прояснения некоторых аспектов проблем, порожденных стремлением понять науку, но в остальных отношениях он ограничен и недостаточен. Мы рассмот­рим некоторые положения, позволяющие преодолеть ог­раниченность этого подхода.

Когда мы пытаемся рассмотреть условия и исходные предпосылки конституирования области «объективного исследования» (что равнозначно конституированию спе­циальной науки), то не обнаруживаем их средствами ка- кого-либо логического анализа предложений в силу того, что они не являются условиями или исходными предпо­сылками для формулирования предложений внутри опре­деленного научного контекста, но, скорее, есть условия существования самого контекста. Необходимо отметить, что подобное исследование не может носить методологи­ческого характера, так как методологическое исследова­ние включает рассмотрение связей между научными пред­ложениями и упомянутыми условиями путем иллюстра­ции, например, их практического соединения (и вообще способ их включения в оформление образцов определен­ной научной объективизации), но не подвергает сомне­нию условия сами по себе.

Дабы непосредственно сконцентрироваться на нашей проблеме, позвольте бегло воспроизвести, что мы считаем общей структурой любой объективизации. Последняя воз­можна в силу того, что мы можем рассматривать как «данное» и не непроблематичное не только множество сущностей, к которым мы обращаемся (вещи), но также и множество конкретных и абстрактных инструментов для определения их операциональных предикатов, необходи­мых для разговора «о» них. Эта особенность «данности» и непроблематичности является относительной в том смыс­

ле, что она может быть подвергнута сомнению, но «извне данной объективизации». Так, бактерии могут быть при­няты как данность в фармакологии, принимающей их существование и свойства и пытающейся выработать стра­тегии контроля и даже уничтожения их. Но это не меша­ет другой науке, такой как микробиология, проблемати- зировать сами бактерии и их свойства. То же самое мож­но сказать и об инструментах: телескоп непроблематичен в астрономии и проблематизирован в оптике, дифферен­циальное уравнение принимается как данность в матема­тической физике, но может быть подвергнуто сомнению и исследуемо в контексте дифференциального исчисле­ния, и т. д.

Тем не менее, эти соображения, кажется, просто под­черкивают, что теории требуют в качестве предвари­тельного условия теории. Безусловно, это выражает обус­ловленный статус любой теории, но видит эту обуслов­ленность, как зависимость не от чего-то внелингвисти- ческого, но от других лингвистических конструкций. Такой подход толкнул бы нас к заключению, что логи­ческий анализ достаточен для рассмотрения этой зависи­мости. Это замечание лишь внешне правильно, так как, чтобы отразить действительную ситуацию в точности, оно должно быть сформулировано иначе: теории обычно тре­буют в качестве условия результаты других теории, и это немаловажное различие, так как эти результаты следует принимать не как предложения, а как референции, ссыл­ки. Подобный способ рассмотрения открыто принимает­ся нами, чтобы подчеркнуть различное положение «тео­рий» при смене направления внимания. Если мы согла­симся с тем, что специфическая задача теорий заключа­ется в объяснении фактов (и законов) и что эта задача выполнима путем выдвижения гипотетических моделей, предположений, гипотез, нуждающихся в проверке, мы легко убедимся, что эти якобы теории, ^уступающие ^в качестве необходимых предварительных условий для лю­бой объективизации, не характеризуются подобными чер­тами. Конечно, они конституируют нечто, чему приписы­вается качество надежной информации, т. е. преподноси­мое не как что-то, служащее объяснению чего-то, но просто как знание «каковы есть вещи». В силу этого подобное знание принимается не гипотетически, а кате­

горически. Давайте подчеркнем, что это не подразумевает какого-либо догматизма, но выражает тот факт, что ника­кое преиобретение знания не может начаться без нали­чия исходных предпосылок, образованных уже устано­вившимся знанием. И это означает, что эти две роли абсолютно необходимы, обязательны. Знание или инфор­мация, принимаемая как не требующая доказательств, является просто тем, что в данной истоической ситуации выступает как свободное от какого-либо разумного, кон­кретного и специфического сомнения, но не имеющее того значения, что оно должно пониматься как неприкос­новенное и необсуждаемое само по себе. При появлении хороших оснований, это знание могло быть подвергнуто исправлению и даже отвергнуто, но это лишь в том случае, если эти основания были действительно обнаружены.

Сделав эти уточнения, я думаю, мы уже объяснили, почему даже принятые теории могут стать «референтны­ми» (ссылками) в процессе конструирования новой объек­тивизации, обладающей своей собственной теорией (в собственном смысле). Старые теории принимаются как не требующие доказательств и используются, они не ис­следуются. Ученый пользуется ими практически так же, как он пользуется инструментами, лабораториями, обору­дованием и т. п. Это, в частности, означает, что эти старые теории никогда не будут приняты в качестве гипо­тез, от которых логически зависят новые теории: они принадлежат к «фактическим» условиям возникновения нового поля исследования со всеми его концептуальны­ми, операциональными и теоретическими особенностя­ми. Именно благодаря этим особенностям описываемая нами ситуация исторической детерминированности отли­чается от «background knowledge» Поппера, которое, не будучи историзированным, едва ли может избежать опас­ности бесконечного регресса (но с другой стороны, имен­но так и должно быть, так как Поппер не допускает достижения устойчивых научных результатов, которые могут быть приняты в качестве надежной предпосылоч- ной информации).

Это положение можно проиллюстрировать с помощью аналогии: биолог, использующий электронный микро­скоп, практически наверняка не сведущ в теории этого инструмента. И был бы совершенно растерян при необ­

ходимости починить его, но не по причине отсутствия технических навыков, а из-за отсутствия знания о том, как он устроен, почему он так устроен и т. п.. Точно так же и фармацевт, работающий над созданием лекарства на основе клинических испытаний, не нуждается в знании того, на какой теоретической и эмпирической базе био­логи установили существование бактерий, их обмена ве­ществ, их способность вызывать в человеке заболевание и т. п. Он просто принимает существование таких референ­ций как результатов микробиологии и соотносит с ними свой метод.

В то же время, отдельно от соображений, демонстри­руемых в этих примерах, проблема проясняется и на теоретической основе, если рассмотреть предельные ло­гические последствия тезиса, что теории всегда имеют в качестве предпосылок другие теории. Конечно, он не­медленно порождает беспредельную регрессию, делаю­щую существование теории невозможным, так как для начала этого процесса должна быть постулирована первая теория. Но если наш тезис верен, то ей должна предше­ствовать в качестве предпосылки какая-то другая теория, и, следовательно, она не может быть первой. Это просто означает, что эта регрессия должна где-то остановиться на теории (или ряде теорий), которая не имеет других теорий в качестве своей исходной предпосылки. Один способ нахождения этой остановки, часто предлагаемый в качестве разумного и почти очевидного, безусловно совершенно искусственен и нереалистичен. Этот способ предполагает движение назад с помощью анализа все более и более элементарных теорий, до тех пор, пока мы не достигнем уровня здравого смысла. И здесь наше знание должно обрести исходную точку путем обращения к определенным элементарным предикатам, соотносимым с непосредственными ощущениями, такими как «крас­ный», «круглый» и т. п.

Когда речь идет о научном дискурсе, эта мнимая логическая реконструкция (наиболее убежденных сторон­ников которой можно найти среди ранних неопозитивис­тов) является чистой фикцией, так как не существует мифической исходной точки конкретной теории в чув­ственном царстве чистых предикатов, но всякий научный дискурс обретает форму, начиная с предшествующих

культурных предпосылок, т. е. начиная с предшествую­щих объективизаций.

Более того, то же условие воспроизводится и в случае повседневного дискурса. Результаты различных объекти­визаций включаются в царство обыденного дискурса че­рез процесс прогрессивного окультуривания и формиру­ют своего рода слоистое образование. Недавно принятые объективизации образуют в нем наиболее искусственный и возможно не полностью затвердевшие, закрепленные слои, тогда как наиболее старые объективизации пред­ставляют большую часть принятого на данный момент и широко распространенного знания. В наибольшей степе­ни унаследованное может фрагментарно образовывать симбиозы с недавним. (Задумайтесь, например, о том факте, что мы обычно говорим и думаем, что Солнце встает по утрам, тогда как в то же самое время мы знаем, и в другом контексте думаем, что оно неподвижно по отношению к неподвижным звездам, тогда как Земля вращается вокруг него и сама по себе, и, в конце концов, в другом контексте мы можем знать и думать, что Солнце путешествует в космосе вместе с солнечной системой и галактикой.) В заключение отметим, что когда мы пыта­емся проанализировать действительные познавательные процедуры или системы знания, то неизбежно сталкива­емся с определенной «интерсубъективной начальной ос­новой», в которой коренятся и здравый смысл и научные теории и которая не вырождается ни исторически ни эпистемологически, как многие, кажется, считают.

Дабы подчеркнуть, что эта исходная основа формирует необходимую предпосылку и условие всякого научного знания, мы определим ее как «априори», но, с другой стороны, дабы подчеркнуть, что ее не следует путать с определенными структурными условиями нашего мышле­ния или познавательных способностей, мы будем назы­вать ее историческим априори. Таким образом, мы ска­жем, что любое научное знание или теория основаны на историческом априори, являющемся тем, что действи­тельно имеет для них значение.

Также очевидно, что это априори влияет также и на здравый смысл, и на повседневный дискурс, и на индиви­дуальный опыт. И все же мы не утверждаем, что он играет для них одинаково важную роль. Возможно, для понима­

ния и обоснования индивидуального знания особую важ­ность обретает обращение к Lebenswelt Гуссерля и сред­ствам трансцендентальной феноменологии. В случае с на­укой мы убеждены, что такие средства являются чрезмер­ными и даже могли бы увести нас в ложном направлении, подобно тому, как если бы нам предложили использовать лупу, чтобы посмотреть на дом напротив и описать его. Мы наверняка лучше справились бы с этой задачей, глядя на него невооруженным глазом. То же можно сказать и о науке: она может быть построена только после того, как человеческое знание станет достаточно сложным, включа­ющим множество предшествующих процессов. В силу это­го, рассмотрение исторического априори кажется подхо­дящим уровнем для исследования фундаментальных усло­вий науки, тогда как другие уровни более подходят для изучения различных видов донаучного знания, хотя и им­плицитного научному, но не специфического для него. (Заметим также, что только на этом уровне может быть зафиксирован тот факт, что наука не может быть индиви­дуальным предприятием. Этот факт не может быть обнару­жен ни путем логического ни путем эпистемологического или феноменологического исследования).

Теперь давайте перейдем к краткому обзору этого ис­торического априори и добавим некоторые детали к тому образу, на который мы уже намекнули. В* этом априори есть некоторые компоненты, которые мы можем условно назвать «материалом» и которые образуются различными видами конкретно идентифицируемых, доступных и уп­равляемых в некоторое исторически определенное время «вещей». Эти вещи включают область того, что мы назы­ваем «природным миром», а также (а для научного иссле­дования в гораздо большей степени важности) все воз­можные виды артефактов и продуктов человеческих уме­ний и технологий. Кроме того, к материальной части исторического априори принадлежат также институты, организации, библиотеки, лаборатории, каналы финан­сирования, напрямую влияющие на науку, тогда как дру­гие существующие социальные явления могут касаться ее более или менее, прямо.

Кроме того существует то, что можно было бы назвать ментальным априори, которое включает принятые науч­ные теории, воспринятые догматы разного рода, матема­

тический и логический аппарат, мировоззрение, основ­ные метафизические концепции, индивидуальные и об­щественные идеалы, личные обязанности, идеологию и т. п.. Не все эти составляющие в одинаковой степени имеют отношении к построению научных теорий. Но мы оставим открытой возможность рассматривать любую из них или все сразу, если это окажется полезным или необходимым.

После того, что мы уже сказали о способе построения научных объектов с помощью стандартизированных опера­циональных процедур, очевидно предполагающих суще­ствование инструментов, лабораторий и соответствующего технологического уровня, совершенно ясно само по себе и не требует дополнительного объяснения то, каким образом материальный компонент исторического априори может определять оформление научных теорий. Этот изначаль­ный образ материальных условий научной объективности легко до некоторой степени расширить, включив в него социально-институциональный аспект, так как если верно, что если определенная объективизация he может быть осуществлена пока в нашем распоряжении нет, например, инструмента, стоящего миллион долларов, становится ясно, что доступность таких фондов определенным обра­зом включена в условия данной объективизации. В любом случае, мы сразу отметим, (а потом более детально вер­немся в этому моменту), что эта часть материальных усло­вий имеет мало отношения к понятийной или когнитив­ной стороне объективности в собственном смысле.

Что касается ментальной части, воздействие некоторых ее составляющих явно аналогично влиянию материальных компонентов. Например, очевидно, что утверждение тео­рии относительности было возможно благодаря существов- нию тензорного исчисления в математике в не меньшей степени, чем существованию сложных оптических инстру­ментов, использовавшихся в эксперименте Майкельсона- Морлея, или существованию других эмпирических про­верок, в конечном счете убедивших даже скептически настроенных ученых принять эту теорию. В меньшей сте­пени непосредственным является влияние других состав­ляющих этой ментальной части, таких как, например, об­щего взгляда на мир или метафизических концепций. И все же их влияние эффективно и важно, как это подчерки­

валось радом ученых, соотносивших в последнее время свои позиции в философии науки с анализом происходя­щего в истории науки. В любом случае, можно было бы рискнуть сказать, что в работах этих ученых (позвольте в качестве хорошего примера упомянуть только Томаса Куна) становится очевидным, что такое влияние существует, но отсутствует объяснение того, как оно осуществляется и почему оно должно иметь место.

С другой стороны, мы считаем, что предложенная нами доктрина научной объективности дает естественное объяснение только что упомянутых «как» и «почему». Мы подчеркнули, что научные объекты конституируются че­рез рассмотрение вещей «под определенной точкой зре­ния», и это означает, что рассматривая вещи, мы решаем ограничить наше внимание определенными атрибутами, выделяемыми нами с целью охарактеризовать вещи, «как мы видим их» под определенным углом.

Релевантность и интерпретации

Мы вовлекаем в наше рассмотрение понятие релеван­тности, отличающееся присущей ему неопределенностью, порожденной включенностью этого понятия в его обыч­ном употреблении и в практические и в познавательные контексты. Мы исключим из нашего рассмотрения прак­тический аспект и, следовательно, не будем принимать во внимание значение релевантности, в соответствии с кото­рым мы, например, решаем учитывать содержание кало­рий в кусочке хлеба, потому что мы не хотим потолстеть из-за поедания высококалорийной пищи. Мы ограничим наше внимание когнитивной релевантностью, в соответ­ствии с которой определенное явление считается суще­ственным для выражения того, что мы имеем в виду под определенным подходом к реальности. Отсюда с очевид­ностью следует, что подобная релевантность зависит от цельного образа, цельного подхода к рассмотрению ре­альности, для которого существует отдельное и лучшее слово,, а именно Gestalt. На наш взгляд, этот технический термин когнитивной психологии исключительно удачно выражает центральный аспект используемого здесь поня­тия «точка зрения». Конечно, это влечет за собой, с одной стороны, идею релевантности(выраженную в про­ведении различия между «обликом» и «предпосылкой»,

что порождает различные Gestalten, в зависимости от того, какие части образа относятся к облику, а какие к предпосылкам), а с другой — намекает на тот факт, что релевантные элементы порождают «единство» данного рода и обретают свою релевантность, главным образом, через роль, которую они играют в этом единстве.

Заметим, что это объясняет, каким образом когнитив­ная релевантность независима от практической. Напри­мер, вероятно верно, что мы рассматриваем хлеб только с точки зрения содержащихся в нем калорий, так как мы заинтересованы избежать набирания веса, но это не под­разумевает, что верным образом релевантные когнитивные образцы, нацеленные на удовлетворение этого интереса, заключаются в рассмотрении содержания калорий в боль­шей степени, чем общей массы хлеба. То, что калории, а не масса, причинно релевантны набиранию веса, является знанием, получаемым в результате научного исследования.

На этом этапе возникает проблема понимания того, как случайно возникают эти Gestalten, и начинают играть свою роль общий взгляд на мир, Weltanschauungen, а также совершенно специальные метафизические концеп­ции определенных сторон реальности. Они выдвигают основные направления возможных Gestalten и иногда могут приветствовать допущение некоторых из них и зат­руднять принятие других. Наиболее часто дискутируемый пример в этой связи — это метафизическое мировоззре­ние, поддерживавшее птолемеевскую астрономию и по­рождавшее сопротивление принятию коперниковской си­стеме (которая, в свою очередь, поддерживалась альтер­нативным мировоззрением).

Но эти метафизические априори не нуждаются в выра­жении через детальные «образы» или «картины» реально­сти. Иногда они могут опираться просто на некоторые довольно абстрактные метафизические принципы, как, например, касающиеся возможности конечного или бес­конечного времени, не имеющей точного происхожде­ния во времени вселенной и т. д. и, как можно легко показать, ориентирующие наиболее выдающиеся теории современной космологии.

При желании систематизировать лишь обозначенный нами процесс, мы могли бы сказать, что в любой истори­ческий момент существует сложная предпосылка, состоя­

щая из общих метафизических перспектив, частично не подвергаемых сомнению, частично конфликтующих, час­тично все еще находящихся на стадии формирования. Они порождают проявления Gestalten, касающиеся самых разных областей реальности, и определяют, соответствен­но, системы атрибутов, считающихся релевантными для характеристики этих Gestalten. Именно на этом уровне возникновение научной теории может быть увидено, как попытка прояснить и придать определенность некоторо­му Gestalt во всех его возможностях. Это порождает две одновременные, но логически соподчиненные проблемы: формирования понятия и построения теории. Как мы уже видели, проблема формирования понятия решается путем выделения операциональных процедур, способных зафик­сировать значение некоторых из релевантных атрибутов и, таким образом, зафиксировать область референтного теории. Тогда проблема построения теории выступает, как попытка «говорить о» референтном адекватным обра­зом, т. е. собрать систему истинных утверждений о нем, вводя, помимо этого, определенные дополнительные «те­оретические» понятия. Например, ясно, что вычленение определенных «фундаментальных» математических пре­дикатов, таких как масса, длина, время и сила, было следствием пред-концепции, представленной механисти­ческим взглядом на мир, воспринимавшим всю реаль­ность с точки зрения материи и движения. Попытки придать этому Gestalt точность и определенность сначала вели к некоторым неадекватным живописным представ­лениям, подобным содержащимся в трактатах Декарта, которые были лишены операциональной основы, необхо­димой для порождения объективности. Но в конечном счете, они вели к опирающейся на операциональность механике Ньютона. Нет необходимости говорить, что ус­пех определенной объективизации работает и в обратном направлении в поддержку того Gestalt, который выдвинул ее. Именно поэтому в течение XVIII в. во Франции кар­тезианство было вытеснено ньютонианством.

Приняв данный подход, можно увидеть, например, как до недавнего времени столь напряженно боровшиеся друг с другом психологические школы в действительности выражали различные пред-теоретические взгляды на пси­хологическую реальность или на то, что является науч­

ным. Эти взгляды, таким образом, определяли выбор связанных между собой запротоколированных критериев (таких как чистое наблюдение поведения, а не интрос­пекции, или проведение тестов). А упрекавшие друг друга в ненаучности психологи не понимали, что они просто в различных школах имели дело с различными объектами.

Мы кратко отметим два момента. Первый заключается в том, что в проведенном анализе подразумевается, что прежде чем стать объектом научного исследования в соб­ственном смысле, реальность должна быть определенным образом понята. Это понимание имеет характер глобаль­ной интерпретации релевантных атрибутов реальности. Последующие объяснения, таким образом, всегда имеют место внутри пред-понимания, данного определенной ин­терпретацией. Как можно понять, речь идет о двух знаме­нитых категориях объяснения и понимания, Erklaren и Verstehen, часто защищавшихся ради утверждения непри­миримого противоречия между естественными науками и гуманитарными науками. Из сказанного нами получается, что эти эпистемологические категории, напротив, связаны и что, в частности, понимание имеет отношение также и к естественным наукам. Это дает полезный повод к рефлек­сии, так же как и явно вытекающий факт, что герменевти­ческий момент содержится в любом научном предприятии.

Второе замечание следующее: сегодня стало модным говорить о зависимости научной объективности от соци­альных, идеологических и политических условий. На наш взгляд, только на представленном нами уровне истори­ческого априори эти заявки могут обрести верное, а не тривиальное или пристрастное, понимание.

В заключение, мы могли бы сказать, что в отношение научной объективности историческое априори представ­ляется как система данных гештальтизаций доступной информации и данных операциональных возможностей перевода их в объективные референции научных теорий. Таким образом историческая детерминированность про­является как нечто отличное от конвенционализма, не- сесситарианизма и арбитрарности. Она отличается от кон­венционализма, так как последний утверждает, что уче­ные достигают определенного соглашения о способе объективации реальности как последствия их решений и свободного выбора. Но это, как мы видели, не верно, так

как от воли ученых не зависит какого рода гештальтиза- ции находятся в их распоряжении, в какие культурные условия они вписаны. Эти культурные предпосылки спон­танно ведут их к определенному взгляду на мир, к обла­данию определенными технологическими и/или интел­лектуальными средствами. Интерсубъектное соглашение, таким образом, является результатом сложной системы взаимодействий, которая, конечно оставляет место для решений и выбора, но лишь в довольно узких пределах и, в любом случае, не до такой степени, чтобы объектива­ция могла осуществляться только или главным образом в зависимости от этих решений и выбора.

С другой стороны, несостоятельна и противоположная крайность, рассматривающая историческую детерминиро­ванность как форму необходимости. Это очевидно в пер­вую очередь потому, что «фактические события» всегда в определенном смысле случайны (если только не быть убежденным сторонником Спинозы и Гегеля, но и это еще требует обоснования), и это исключает логическую и онтологическую необходимость в строгом смысле. Но это так еще и потому, что историческая детерминирован­ность, как мы объяснили выше, скорее представляет си­стему данных возможностей, а не систему детермини­рованных структур. Можно сказать, что историческая сис­тема допускает большое число степеней свободы в отно­шениях между ее фиксированными компонентами, и это объясняет возможность осуществления в ее рамках выбо­ра и принятия решений. В любом случае, благодаря фиксированным компонентам (которые мы могли бы на­звать внутренней принудительностью системы), этот вы­бор не может быть произвольным. По этой причине науч­ные подходы представляются достоверными даже для тех, кто в действительности не способен понять их научного содержания и лично оценить их.

Из того немногого, что сказано нами об исторической детерминированности, легко выводится то важное след­ствие, что она оставляет полную свободу так называемому творчеству ученого. И конечно, отсюда вытекает, что твор­чество является необходимой составляющей науки. При­чина этого в следующем: если историческая детерминиро­ванность состоит в предоставлении многих возможностей, рожденных наличием определенных условий, мы, очевид­

но, нуждаемся в чем-то дополнительном, чтобы эти раз­личные возможности (или, точнее, некоторые и только некоторые из них) были актуализированы. Это и есть задача для свободного творчества ученого. Другими слова­ми, мы не можем ограничиться утверждением, что для существования теории относительности были необходимы тензорное исчисление или хорошие оптические инстру­менты. Мы должны добавить, что Эйнштейн также был необходим! Это кажется очевидным, но упускается из виду некоторыми современными концепциями науки, которые могли бы дать объяснение многих (верным из заявленных) возможностей, определяемых социальными и экономичес­кими условиями, ради осуществления определенной науч­ной объективизации, но которые не способны объяснить индивидуальное использование этих возможностей отдель­ным ученым, занятым построением теории.

Мы хотели бы в заключение высказать пару соображе­ний о взаимоотношении между случайностью в представ­ленном здесь смысле и необходимостью, присущей науч­ным построениям. Значение этой случайности на данный момент очевидно: она заключается в выборе релевантных критериев (в которых играют роль даже личностные, соци­альные и идеологические факторы), также как в действи­тельной доступности и в выборе операциональных инстру­ментов для оформления критериев протоколирования или в выборе описанных выше интеллектуальных инструмен­тов. И все же внутри этой случайности имеет место суще­ственная необходимость, как только становится открытым дискурс, реализованный в данных случайных условиях. Или другими словами, как только актуализируется одна из открытых возможностей, радикально уменьшается (хотя и не устраняется полностью) степень свободы в пределах избранной возможности, и мы очень близко приближаем­ся к некоторому роду необходимости. Мы могли бы выра­зить ту же идею, сказав, что нет необходимости в обраще­нии к той или иной области объектов, но как только выбор объектов сделан, возможный по их поводу дискурс становится с необходимостью ограниченным. Это замеча­ние позволяет увидеть, что глубокая объективность в науке совместима с относительной подвергнутостью сомнению Gestalten и генерирующих их точек зрения.

Пер. О. Зубец

Том Рокмор

О знании, философской антропологии и интерпретации

С тех пор, как субъект был открыт Монтенем и Декар­том, существует широко распространенное, но неудачное стремление рассматривать субъект познания как своего рода эпистемологического служащего и не более того. Эта тенденция опирается на строгое различение между теоретическим субъектом познания, предположительно способным к безграничному знанию, и практическим че­ловеческим субъектом, чьи познавательные притязания ограничены познавательными пределами конечного чело­веческого существа. Дабы защитить теоретического субъекта ряд философов, включая Канта, Фреге и Гуссер­ля, выступал за фундаментальное различение условий познания в целом и психологизма⁴²². Другие, включая Ге­геля, Маркса, Дж. Ст. Милля и Куайна, по разным осно­ваниям считали, что такое различение невозможно. Вла­дислав Лекторский, серьезно относящийся к идее зависи­мости познания от ограниченного статуса человеческих субъектов, следующим образом резюмирует последнюю точку зрения: «Задача эпистемологии состоит совсем не в решении метафизически понимаемой проблемы «абсо­лютного» обоснования знания. Действительное обоснова­ние знания достижимо в процессе его подлинного разви­тия в единстве с практической деятельностью»².

Лекторский и другие сторонники практической кон­цепции познания понимают познавательного субъекта не в качестве теоретического конструкта, а как одного или не­скольких человеческих существ. Познавательные усилия человека зависят от его реальных возможностей, противо­стоящих заранее предполагаемой концепции знания. Этот взгляд, который мы можем отнести к философской антро­пологии, принимает как данность неудачу эпистемологи­

ческого фундаментализма, проблематичность реализма и невозможность устанавливать факты отдельно или в изоля­ции от понятийной системы. Если все эти моменты вер­ны, — а я подчеркиваю, что не могу обсуждать их здесь, — из этого следует, что дабы избежать скептицизма, мы должны опереться на интерпретацию. Соответственно и задача этой статьи состоит в формулировке нескольких замечаний по поводу интерпретации, рассматриваемой не в качестве альтернативы эпистемологии, но скорее как жизнеспособной формы, последовавшей за неудачами эпи­стемологического фундаментализма.

Интерпретация как историческое.

Конструктивизм и история

В последние годы «интерпретация» воспринималась как inter alia к пониманию всевозможных произведений искусства, включая литературу, истолковыванию право­вых текстов или законов, как дескрипция знания в соци­альных науках и как синоним герменевтики. Последняя, порой описываемая как искусство или теория интерпре­тации, понимается в последнее время по крайней мере в трех направлениях. Во-первых, в контексте истолковыва- ния священных религиозных текстов. Во-вторых, вслед за Дильтеем, в связи с методом или методами гуманитарных или исторических наук, опирающихся на понимание, в противоположность естественным наукам, основанным на объяснении. В третьих, в русле Хайдеггера, как схватыва­ние чего-то в качестве этого чего-то. Мы будем понимать «интерпретацию» в первоначальном смысле. После оче­видно непоправимого упадка эпистемологического фун­даментализма, главной современной эпистемологической стратегии, отсутствует принципиальное различие между эпистемологией и интерпретацией, так как первая просто является формой последней.

Идея, что знать — это знать мир как он есть, остается удивительно постоянной в философии, начиная с Парме­нида, очевидно ее первого известного автора, через Пла­тона, у которого она обретает каноническую форму в «Республике», и до нашего времени. Эта концептуальная модель обычна для картезианского рационализма, клас­сических форм эмпиризма (Ф. Бэкон, Локк) и сверх того для реализма. Майкл Девитт, современный эпистемоло­

гический реалист, связывает истину с реализмом. Он утверждает, что истинная теория относится к независимо существующим сущностям или вещам, существующим независимо от ментального⁴²³. В наше время аналогичный взгляд занимает важное место в так называемом объекти­визме, подходе⁴²⁴ к философии науки, отличающий Поп­пера⁴²⁵, Лакатоса⁴²⁶ и Масгрейва⁷. Затем он становится цент­ральным, хотя сам автор и отрицает это, для внутреннего реализма Патнэма, по которому различные теории отно­сятся к одному общему миру⁴²⁷. Он присутствует в идее Куна, что одни и те же побуждающие причины, воздей­ствия по-разному интерпретируются ради согласования с различными фактами⁴²⁸, и в критике Куна со стороны физика Стивена Вайнберга за отрицание того, что наука когда-нибудь приблизится к тому, как существуют вещи⁴²⁹.

Я считаю, что реалистическая модель глубоко ошибоч­на. Далее я думаю, что любая теория знания, следователь­но, и любая теория интерпретации, должна принять во внимание во многом игнорируемую коперниканскую рево­люцию в философии, совершенную Кантом. Он выдвинул две идеи, которые должны структурировать все дальней­шие дискуссии о знании, а, следовательно, и наше пони­мание интерпретации. Во-первых, мы не знаем и не мо­жем знать, что мы познаем независимо существующий мир, поскольку невозможно знать, что мы познаем незави­симые объекты. Это сильно отличается от популярной сейчас слабой формы научного реализма, в соответствии с которой внешний мир оказывает эмпирическое давление

на знание⁴³⁰. Во-вторых, и это вытекает из первого, условие познания заключается не в том, что мы открываем уже присутствующее в нем, но скорее в том, что мы некоторым образом «производим» или, точнее, «конструируем», что мы познаем.

Познание как историческое

Если объект познания не просто дан, а является «кон­структом», то знание исторически относительно или соот­ветствует понятийной системе, перспективе или точке зрения, принадлежащей данному времени и месту. Буду­чи продуктами исторического момента, общества и куль­туры, люди определены своим окружением и посредством него предшествующей исторической традицией, которая длительно воздействует на нас никем полностью не поня­тыми путями. Существующее в данной культуре предпоч­тение одного вида музыки другому, распознавание опре­деленной палитры одних, а не иных цветов, значимость целого ряда понятийных явлений, даже нашего восприя­тия, зависят от влияния исторического прошлого, опос­редованного настоящим историческим моментом.

Мало кто подвергает сомнению очевидную связь меж­ду художественным вкусом (или способностью различать эстетические черты объекта, особенно красоту) или оцен­кой литературных достоинств и культурной средой. Осно­вываясь на этом, мы обычно понимаем предпочтение греческого искусства римскому, Биттлз рэпу и т. п.

Объяснение связи между художественным, литератур­ным или эстетическим вкусом и социальным контекстом наталкивается на сопротивление, как только речь заходит о возможной связи между познанием и ограниченными человеческими существами. Усилиям Ф. Бэкона, Гегеля, Маркса, Ницше и Фрейда установить пределы человечес­кого познания противостоит распространяющееся стрем­ление отрицать границы познания. Это отрицание осуще­ствляется в двух направлениях. С одной стороны, это распространенный подход к познанию без учета познаю­щего субъекта, превалирующий скорее в древней, чем в современной философии. Эта стратегия была возрождена в начале XX в. в гуссерлианской феноменологии, утверж­

дающей, что вещи показывают или раскрывают себя нам. С другой стороны, широко распространено мнение, что при определенных условиях, все или, по крайней мере, некоторые человеческие существа способны преодолеть ограниченность времени и места. Например, Декарт на­стаивает, что наши познавательные способности доста­точны для достижения аподиктического знания.

Это притязание характерно для эпистемологического фундаментализма, ведущей современной стратегии зна­ния. Он восходит корнями к древнегреческой филосо­фии. В некоторых интерпретациях Платон или Аристо­тель выступают в качестве фундаменталистов. Подобно греческому интуиционизму, для которого он является основной современной альтернативой, эпистемологичес­кий фундаментализм намерен протащить вневременное и внепространственное знание сквозь цепкую реальность. Сторонники эпистемологического фундаментализма от Декарта до Дэвидсона обычно претендуют на знание того, каков мир, в отличие от того, как он является нам. Все же фундаментализм всех видов просто увязает в репрезента- ционизме или неспособности показать, что репрезента­ции действительно представляют.

Перспективная интерпретация

Уже начиная с ранней греческой философии многие авторы пытались построить рассуждение о знании на такой познавательной предпосылке, которая волшебным образом оторвана от познавательной ограниченности ре­ального человека. Уже Платон осознавал эту ограничен­ность. В «Республике» он выдвигает идею, что некоторые избранные индивиды, опираясь на природу и воспита­ние, способны «видеть» или напрямую интуитивно по­знавать независимую реальность. Все же в силу отсут­ствия правдоподобных оснований для познания ограни­ченным человеческим существом неограниченного или бесконечного, не существует иной альтернативы понима­ния познания всех видов, включая интерпретацию, кроме как исторического, и следовательно, сложно переплетаю­щегося с человеческой историей.

История темпоральна, но время не исторично. Вещи, а не люди, существуют во времени; люди существуют в исто­рии. Так как люди — существа исторические, невозможно

знать, будут ли жизнеспособными в будущем взгляды, которых мы придерживаемся сейчас. Человеческая исто­рия изобилует идеями, которые, подобно легендарным работам Озимандиаса, казалось, были предназначены су­ществовать вечно, но позже были отвергнуты. Естествен­ная наука — наиболее надежный современный источник знания. И все же, если прошлое — надежный показатель, то многие, возможно большинство разделяемых нами сей­час научных взглядов, будут позже отвергнуты.

Яркий пример этого — мировоззрение, воплощенное в птолемеевой астрономии и прогрессивно отвергнутое вслед за тем, что обычно называется коперниканской астрономической революцией. Со времени Птолемея до эпохи Кеплера и Галилея для большинства людей, за исключением разве что нескольких дерзких астрономов, было непостижимо, что эта астрономическая концепция, а следовательно и связанное с ней мировоззрение когда- либо будут отвергнуты. Для полноты картины упомянем следующее: сейчас подвергается нападкам сама идея на­учной революции, а следовательно, и существование ко­перниканской революции⁴³¹. Возможно, коперниканская революция является просто результатом постепенных из­менений во времени. Нечто очень напоминающее тео­рию Коперника предвосхитил в античные времена Арис­тарх из Самоса. Тем не менее, не важно, происходила ли коперниканская революция постепенно в течение многих лет, к чему склоняются сейчас, или она была решитель­ным разрывом с предшествующей мыслью. В обоих слу­чаях результатом была трансформация современного мира, включая наше видение самих себя и наше отноше­ние к природе.

Важность коперниканской революции трудно переоце­нить. Возможно, она в наибольшей степени может пре­тендовать на роль решающего события, породившего со­временный мир⁴³². Можно умозрительно представить, что если бы не случилась коперниканская революция, то не возникла бы ни концепция человека, как основы его собственного мира и творца самого себя, в качестве ре­

зультата Французской революции, как не случилась бы и сама эта Французская революция. Ибо и то и другое зависело от непредвиденного и заранее не предсказуемо­го разрушения христианского мировоззрения, случивше­гося в самом начале современной эпохи вследствие ко- перниканской астрономической революции.

Ретроспективная интерпретация и историография

Из последних авторов никто так не подчеркивал связь между интерпретацией и историей, как Гадамер⁴³³. Если интерпретация зависит от влияния традиции прошлого на настоящее, то она не может быть одной и той же до и после поворотных моментов мировой истории. Мир до коперниковской революции, как мы знаем его, стал фун­даментально иным после нее⁴³⁴.

Исторический характер интерпретации имеет отноше­ние ко всем формам знания, включая знание прошлого. История часто понималась неисторически, как в немецкой неокантианской попытке понять трансцендентальные ус­ловия науки истории, в трансцендентном анализе истории Гуссерля, в хайдеггеровском желании вернуться к пробле­ме бытия, как она была изложена в ранней греческой философии, в сартровской попытке сущности уловить по крайней мере единичную жизнь и в стремлении Ранке уловить историю как она действительно происходила.

Так же, как и в других формах знания, выдвигаемая альтернатива между схватыванием независимой реальнос­ти и скептицизмом выглядит ошибочной. Точно так же, как мы никогда не знаем, знаем ли мы нечто о мире, мы никогда не знаем, что у нас есть знание об истории, как она протекала. Последнее может выступать в лучшем слу­чае в качестве регулятивного идеала, но никак не в виде конструкции. И в лучшем случае мы знаем лишь реконст­рукцию истории, которая есть не более чем репрезентация исторического прошлого, изменяющаяся вместе с лежа­щей в ее основе перспективой¹⁶.

Существует очевидное различие между простым соби­ранием фактов и выстраиванием их в логически последо­вательный нарратив и совершенно иной задачей понима­ния значения этого нарратива. Написание истории всегда предполагает большее, чем простое перечисление фактов о прошлом. Налицо точная параллель между неспособно­стью уловить независимый мир, как он есть, и неспособ­ностью схватить прошлое, как оно было. Те, кто думает, что мы способны уловить это прошлое, неизбежно вы­нуждены решать проблему репрезентации.

В данном случае под «репрезентацией» я буду иметь в виду проблему объективного описания независимого внешнего мира как он есть. К этой проблеме, восходящей корнями к ранней греческой философии, обращается Платон в знаменитой критике художников и поэтов. В современной философии эта проблема впервые ясно сформулирована Кантом. В своем знаменитом письме Герцу (от 21 февраля 1772 г.) он замечает, что претензии на истину и знание требуют понимания отношения реп­резентации к объекту⁴³⁵.

Проблема репрезентации неразрешима, пока мы не знаем, что и как изображают репрезентации. Не суще­ствует иного способа знать, что данный образ объекта правильно отражает его, как только через его явление нам, отличное от него, как он есть. Не имея возможности выйти за пределы самих себя, дабы определить, каков мир сам по себе, мы не способны сравнить наш образ мира с самим этим миром, а следовательно и преуспеть в претензии на знание мира, как он есть. По этой причине, образ истины как соответствия, простой в теории, не может быть использован на практике. Претензии на дос­тижение верного представления о независимом мире или основываются на непонимании, либо утверждаются дог­матически. Примером последнего служит внутренний ре­ализм Патнема (его новое название для прямого реализ­ма), чьи претензии на знание он даже не пытается обо­сновать ¹⁸.

Исторический нарратив представляет возможную ре­конструкцию исторического прошлого. Нет способов уз­нать, как эта реконструкция относится к независимому историческому прошлому как таковому, которое с неиз­бежностью остается непознанным. Наш единственный доступ к истории возможен через реконструкцию истори­ческих памятников из тех, что передаются от раннего к более позднему периоду и которые не следует соотносить с независимым историческим прошлым. Последнее есть не более чем постулат, который не может быть идентифи­цирован с помощью какого-либо практического маневра. Интерпретация важна именно по той причине, что мы не можем познавать историю непосредственно, т. е. через нейтральное схватывание исторических фактов, но мы способны знать ее лишь посредством того или иного прочтения исторического памятника. Все же, если бы мы не могли познавать историческое прошлое в его реконст­рукции, тогда его интерпретация была бы излишней.

Факты и исторические факты

Все попытки возродить исторический памятник зави­сят от исторических фактов. Факты и исторические фак­ты порождают аналогичные теоретические вопросы. Что касается фактов, следует отметить пять моментов. Во- первых, нет независимых фактов как таковых, которые могли бы быть установлены отдельно от всякой перспек­тивы. Следовательно, ошибочна попытка Дэвидсона от­бросить саму идею понятийной схемы¹⁹, вызванная его интерпретацией Куайна и Тарского, хотя скорее первого, чем второго. Подобно естественным языкам или научным парадигмам, понятийные схемы обеспечивают необходи­мые пределы, внутри которых мы можем уловить исход­ные факты. Дэвидсон хочет защитить претензии на объек­тивное знание с помощью отказа от того, что он называет третьей и последней догмой эмпиризма. Однако приня­тие его подхода лишь порождало скептицизм из-за невоз­можности собрать релевантные эмпирические факты, а именно, факты, релевантные принятой понятийной схе­ме. Всегда должны терпеть неудачу даже изощренные

индуктивистские подходы к естественно-научному зна­нию, подобно разрабатываемому в программе Венского кружка и достигшем кульминации в карнаповском анали­зе вероятности⁴³⁶. Ибо они зависят от способности уста­навливать факты прежде и отдельно от каких-либо поня­тийных рамок²¹.

Во-вторых, знакомые претензии на различение между данностью и ее интерпретацией, например, в различении ощущения и перцепции, ошибочно подменяют собой тео­ретическое распознавание имеющего место в опыте. В своем анализе чувственной достоверности Гегель подчер­кивает отсутствие чего-либо, напоминающего неинтерпре- тированную данность. Вслед за Гегелем, Селларс утверж­дает, что нет даже и самой данности⁴³⁷. Осознанный опыт ограничен содержанием сознания, включая первичные перцепции и вторичное — их метарефлексию. Мы никогда не имеем опыта ощущений, которые только и могут дать нам возможность понять разницу между «внешним» воз­действием, без которого все притязания на знание было бы претензиями на самопознание, и тем, что привнесено в объект нами самими. Невозможно вычесть из перцепции привнесенное нами, дабы оставить одни ощущения. Сле­довательно, невозможно уловить неинтерпретированную данность в качестве противопоставленной данному в опы­те, нет способа даже знать, что данность действительно существует.

В-третьих, это позволяет понять отношение фактов к независимой реальности. Нет существенного различия между идеей Куна, что различные точки зрения по-разно- му интерпретируют одни и те же воздействия, и мыслью Патнема, порожденной идеей Джеймса о действительно реальном, что один и тот же независимый мир может быть по-разному интерпретирован⁴³⁸. Кун заинтересован вклю­читься в полемику вокруг его знаменитого утверждения,

что ученые, придерживающиеся различных теорий, образ­но говоря, живут в разных мирах⁴³⁹. Патнем хочет поддер­жать претензии, что в науке речь идет об одном независи­мом внешнем мире. Но оба защищают умалчиваемое по­нятие познавательной объективности. Однако мы никогда не обладаем знанием об общем внешнем мире, мире, который в лучшем случае является лишь эпистемологичес­ким постулатом. То, что мы называем «природой», не следует принимать за неизменную независимую данность. Это, скорее, исторический конструкт, превалирующий в каждый отдельный момент. Если это верно, то независи­мая реальность — не более чем конструкт.

В-четвертых, подобно историческим фактам, способ реконструкции истории никогда не является нейтраль­ным, но всегда зависит от интерпретационной перспек­тивны. Всегда существует много различных путей рекон­струкции исторического памятника, следовательно, и много различных прочтений исторических текстов или исторических событий — наиболее недавние с учетом современной феминистской перспективы.

Интерпретация событий часто зависит от предшеству­ющих интерпретаций. Интерпретация Французской рево­люции в русле Франсуа Фуре сильно отличалась бы от интерпретаций, находящихся под влиянием марксистс­кой историографии, которой' он желал противостоять. Это различие, хотя и серьезное, не настолько велико, чтобы отрицать идею, общую всем интерпретациям ряда событий с 1788-1789 до coup d'etat 18 брюмера 1799, которые, положив конец ancien regime, радикально изме­нили социальную, политическую, правовую и религиоз­ную структуру Франции. Однако, в силу различных ак­центов, различные прочтения значимости Французской революции предлагают различные наборы исторических событий, выступающих под одним общим названием: Французская революция.

В-пятых, возможность различных прочтений истори­ческих событий, выступающих под одним общим назва­нием, предполагает ущербность любой попытки опреде­лить то, что Кант назвал бы трансцендентальными ус­

ловиями истории. В конце XIX в. ряд немецких неокан­тианцев (включая Виндельбанда, Зиммеля, Ласка, Ри- керта, М. Вебера) пытался определить общие условия какой-либо возможности истории и исторического по­знания⁴⁴⁰. Но отсутствие единого взгляда на историю не позволяет пролить свет на общие условия исторического познания. Существуют лишь различные взгляды на ис­торию, а, следовательно, и различные реконструкции ее, а соответственно и различные объяснения ее действи­тельных предпосылок.

Исторические тексты, историческая интерпретация

Интерпретация, включая историческую интерпрета­цию, не является прерогативой историков или историков философии и других дисциплин. Многие другие, вклю­чая литературных критиков, художественных критиков, представителей ряда наук, таких как археологи, палеон­тологи, физики-экспериментаторы и т. п., также интер­претируют тексты или факты, уподобляемые текстам. Если под «текстами» понимаются «независимые докумен­ты», а под «фактами» — «независимые факты», тогда я думаю, что, строго говоря, не существует ни фактов, ни текстов, но скорее сложное отношение между интерпре­тирующим человеком, различными перспективами интер­претации и фактами, на которых строится интерпретация и которыми она поддерживается.

История является хорошим примером. Историки имеют дело с историческими памятниками, состоящими из того, что доступно из документов, может быть тщательно подо­брано в архивах или более ранних исторических исследо­ваниях, или собирается с помощью интервьюирования исторических деятелей и т. п. То, что мы называем про­шлым, образно говоря, «сконструировано» нами в форме нарратива, касающегося одного или более событий, таких как Французская революция, Великая Хартия и т.д. На­писание истории никогда не состоит просто в эмпиричес­ком собирании фактов, что бы ни понималось под этим термином. Оно требует от историка отбора значимого с целью построения соответствующего нарратива. Значимое

же явно зависит от принимаемой перспективы. Отсюда следует, что историк не просто «прочитывает» независи­мые исторические памятники, ибо таких не существует, но скорее только и «прочитывает» исторические памятники, написанные историком ради способности писать их.

Заманчиво предположить, что знание прошлого, по­добно всем видам знания, предполагает схватывание чего- то самого по себе: в случае с прошлым — улавливание того, что было как это было. В соответствие с этим пониманием, история познаваема таким же образом и в такой же степени, как и все остальное. Эта идея является предполагаемой основой притязаний многих авторов, включая историков, философов, философов науки, соци­альных мыслителей и других, на познание прошлого, как оно действительно было. Однако, если историк, в каче­стве условия интерпретации истории, вынужден, образно говоря, конституировать, выстраивать ее, то она не может быть познана, как была, а лишь как она явлена нам в результате реконструкции.

Этот момент очевидно релевантен хайдеггеровскому всепоглощающему интересу к бытию. Без сомнения, нара­стающие со временем вокруг текста интерпретативные тра­диции могут иметь тенденцию к его затемнению. Предло­женная Хайдеггером «деструкция» истории онтологии на­целена на возрождение так называемого онтологического вопроса, как он первоначально, предположительно «аутен­тично» был поднят в ранне-греческих философских тек­стах. Хайдеггер, предполагающий, что то, что он стремит­ся возродить, было создано намного раньше, далее допус­кает, что события, исторические объекты, теории и фило­софские вопросы сравнимы, скажем, с картиной, покрытой патиной, которая может быть снята с помощью определен­ного химического процесса, дабы открыть оригинал. Од­нако, хотя картина может быть «понята» лишь в истори­ческой перспективе, она не подобна историческому про­цессу, и ее патина — не то же самое, что историческая традиция. Как указывает Гадамер, так как все интерпрета­ции вытекают из нашего исторического момента, в своих импликациях хайдеггеровский внеисторический взгляд на интерпретацию онтологии неверно предполагает, что мы можем уловить уже созданное в независимости от нашего настоящего исторического момента.

Интерпретация и историческое познание

Пределы исторической интерпретации те же самые, что и интерпретации вообще. При любом рассмотрении интерпретации необходимо провести различие между ис­тиной в интерпретации вообще и истиной в любой опре­деленной интерпретации. Интерпретация не может быть истинной в силу того, что за исключением редких случа­ев, всякий или почти всякий текст может быть прочитан более чем одним образом. Как указывает Куайн, перевод неопределенен, так как неопределенно само соотноше­ние⁴⁴¹. Однако обычно понимаемая «истина» предполага­ет возможность единственной правильной интерпретации, верно схватывающей объект, аналогично взгляду на исти­ну как на соответствие. Если претензия на истину пред­полагает наличие лишь единственного прочтения данно­го текста, подобно вошедшему в поговорку единственно верному прочтению Гамлета, от нее должно отказаться. Все же интерпретации могут быть ложными, например, как в случае, когда определенное прочтение не находит в тексте подтверждения или, по крайней мере, того, что считается адекватным подтверждением. На практике мы сталкиваемся с возможностью множественности прочте­ний определенного текста, каждое из которых имеет по крайней мере некоторые очевидные подтверждения, по­черпнутые из определенного варианта текста.

Соотносимые, но различные прочтения образуют тра­диции, вырастающие вокруг различных текстов, такие как -различные интерпретации сочинений Платона, разнооб­разные понимания большого взрыва, различные варианты квантовой механики и т. п. Был бы неверен вывод, что, если возможно различные интерпретация, но ни одна из них неистинна, то все они одного уровня и ни одна не лучше другой. Это возражение, иногда выдвигаемое про­тив эпистемологического релятивизма, подобно глупому утверждению, что один взгляд так же хорош, как и любой другой, основанному на явной нелепице. Из возможности более одной интерпретации не следует, что все они в равной степени правдоподобны. Для ранжирования ин­терпретаций необходим критерий, позволяющий выби­

рать между ними, такой как богатство объяснительных возможностей или способность скорее больше чем мень­ше моментов в данном тексте или ряде событий. В прин­ципе, наилучшая, полностью адекватная интерпретация, возможно никогда не достижимая на практике регулятив­ная идея, была бы не только лучше всех конкурирующих с ней, но полностью объясняла бы все, нуждающееся в объяснении.

Историческая интерпретация и историческое познание

Необходимо защитить это скромное утверждение от трех возможных возражений, возникающих в рамках по­зитивистского подхода к историческим явлениям, в исто­рическом скептицизме, вытекающем из отрицания пози­тивистского подхода, и в связи с очевидно возникающим вопросом о познавательной объективности.

Общая идея, что всякое знание, а, следовательно, и историческое знание, интерпретативно, может быть про­тивопоставлена недавним позитивистским подходам к историческому познанию, независимо возникающим в Венском кружке, в марксизме и у Фуко. Эти и связанные с ними подходы типичны для общего стремления схва­тить историю напрямую, избегая интерпретации, без об­ращения с объяснительными целями к особым истори­ческим деятелям, таким как Наполеон, или к более глу­боким объяснительным принципам, как у Маркса, Ниц­ше или Фрейда, и т. п. В своем стремлении тщательно остерегаться интерпретативных пределов исторический позитивизм является историческим аналогом естествен­нонаучного индуктивизма, утверждающего, что устанав­ливаемые независимые факты образуют основу теорети­ческих построений.

Чрезвычайно распространенный позитивистский под­ход к истории может быть проиллюстрирован подходами, возникшими одновременно в марксизме и в не столь давней французской мысли. Позиция Венского кружка по отношению к истории нашла наибольшее выражение в знаменитой работе Гемпеля. Трактуя историю как физи­ку, он считает, что в истории должны быть исторические законы. По Гемпелю, и в истории и в естественной истории существуют общие законы, под ними он понима­

ет всеобщие утверждения, которые могут быть подтверж­дены или опровергнуты на эмпирической основе. Отри­цая, что история занята описанием конкретных событий более, чем общими законами, Гемпель настаивает²⁷, что «в истории и в естественных науках общие законы имеют совершенно аналогичные функции, что они образуют не­заменимый инструмент исторического исследования и что они даже выстраивают общую основу различных проце­дур, обычно считающихся типичными для социальных наук в отличие от естественных».

Эта спорная точка зрения нашла поддержку⁴⁴², но также встретила и критику с разных точек зрения. Образцовая марксистская критика, поддерживающая позитивистский подход к истории, была дана Ракитовым. Он отмечает, что главное допущение Гемпеля — в идентичности объясне­ния в исторических и естественных науках, возражая про­тив того, что модель охватывающего закона Гемпеля не учитывает специфический характер исторического объяс­нения и исторического познания в целом⁴⁴³. Согласно Ра- китову, только исторический материализм познает дей­ствительные исторические законы, отрицаемые буржуаз­ными критиками Гемпеля⁴⁴⁴.

Третья форма исторического позитивизма возникает в противовес всеобщим историям в результате обращения к длинным периодам, типичного для подхода французской школы Анналов. В открывающей новую эру концепции Фуко история состоит из лишенных непрерывности и авторства форм организации или, так называемых, episteme. Для Фуко история является историей различ­ных практик, организованных, как стало ясно в его пос­ледних книгах, вокруг форм власти⁴⁴⁵. Подобно структура­лизму, отношения с которым у него не выяснены, Фуко использует неантропологический подход к историческим

явлениям⁴⁴⁶. Он нацелен на познание епопсе как она есть, не задаваясь вопросом, что обнаруживается через нее. По Фуко, клинические, экономические, естественноистори­ческие, психиатрические и другие формы дискурса про­сто группируются в виды enonces⁴⁴⁷. Практика определя­ется как «общая система формирования и трансформации enonces»³⁴.

Подобно индуктивизму, позитивизм всех видов стре­мится к преодолению интерпретации с помощью поиска непосредственной основы в опыте. Но остается неясным, существует или даже могло ли бы существовать нечто подобное данности в том смысле, каком позитивизм пред­варительно определяет ее. Гегелевская критика чувствен­ной достоверности и атака Селларса на так называемый миф данности разрушают эту линию аргументации. Да­лее, исторический позитивизм не может избежать разного рода неявного обращения к теории, например, в вопросе, что считается фактом и отбором релевантных фактов. Следовательно, даже наиболее позитивистские подходы к истории не способны избежать интерпретации. А это значит, что по существу исторический позитивизм во всех своих формах терпит неудачу.

Заключение: историческая интерпретация и познавательная объективность

Проблема познавательной объективности одна и та же как для исторической интерпретации, так и для ин­терпретации вообще. В обоих случаях, мы знаем лишь, что мы знаем «сконструированное» нами в познаватель­ном процессе в качестве условия познания историческо­го мира или мира вообще. «Объективность» не может означать схватывание независимого объекта. И она не может означать просто верификацию подобных утверж­дений, например, путем проверки их в последующем опыте, истолкованном как обеспечивающем эмпиричес­кое ограничение. Ибо претензия на знание всегда может быть верифицирована, по крайней мере, в минимальной степени по той очевидной причине, что определенные установленные пределы также порождают для них оче­

видность⁴⁴⁸. Познавательная объективность может озна­чать только «построение» познавательных попыток в со­ответствии со стандартами, принятыми в данный исто­рический момент представителями определенной дис­циплины: для историка — принятыми историками, для физиков — физиками и т.д. Что касается познания, включая историческое познание или познание истори­ческого прошлого, то невозможно избежать релятивиза­ции нашего познания без вовлечения того, во что мы верим в данный исторический момент.

Пер. О. Зубец

Ханс Йорг Зандкюлер РЕПРЕЗЕНТАЦИЯ, ИЛИ КАК РЕАЛЬНОСТЬ МОЖЕТ БЫТЬ ПОНЯТА ФИЛОСОФСКИ

История дискурса по поводу реальности — история мифов и религий, искусств, наук и философий — показы­вает, что реальность⁴⁴⁹ ничего не говорит сама по себе в сколь бы то ни было «реальном» смысле. Поэтому вопрос о том, что есть реальность, я проблематизирую двумя способами. Во-первых, как убеждаемся мы в том, что не сама реальность говорит с нами? И во-вторых: каковы основания того, что о реальности можно говорить на столь разных языках, в столь различных перспективах, в контексте столь разных теорий?

Речь идет, очевидно, о проблеме теоретической фило­софии, точнее, эпистемологии и философии науки. Цель, которую преследуют мои размышления, лежит явно за пределами теоретической философии. Я пытаюсь описать эпистемологические condition humaine, в которых сегодня люди могут мыслить и действовать, — по крайней мере, мыслить и действовать. И если привести это к* общему знаменателю, то я хотел бы показать, что плюрализм² и связанное с ним признание относительности убеждений и истин возникают не на пустом месте и образуют собой конститутивную основу для адекватного философского подхода к современному миру.

Какую теоретическую структуру выбрать для разговора о реальности?

Я не всегда был представителем такого эпистемологи­ческого плюрализма. Еще в середине 80-х годов я высту­пал против плюралистического подхода к истине, ориен­тируясь на Марксово понимание проблемы. Но и не менее настойчиво я критиковал догматизм, облеченный в одеяние «единственной истины». Работа с теориями, вос­ходящими к Марксу, была осмысленной; политические выводы, которые я из них делал, относятся к тем ошиб­кам, за которые я несу ответственность. Мой «идеалисти­ческий поворот» в области теории встретил критику сре­ди марксистов, которые обвинили меня в кантианстве. Это оказалось благотворной терапией для принятия плю­ралистической установки. Кто испробовал много «ис­тин», становится скромнее, толерантнее, плюралистич­нее, ибо понимает: убеждения, мнения и надежды прехо­дящи. Плюрализм есть в свою очередь также проблемати­ческий вызов; в его тени скрывается неприемлемый релятивизм. Человеческое достоинство и права человека не поддаются релятивизации. Однако они немыслимы вне плюрализма. Поэтому фактический плюрализм совре­менных демократических обществ являет собой централь­ную философскую проблему. Она имеет по видимости лишь политическое измерение. И все же фундаменталь­ным для демократии является измерение знания, позна­ния и, прежде всего, способности суждения.

Ответ на классические вопросы «что можем мы знать и как должны мы действовать» всегда предполагает некото­рого рода критику, принципы которой были заложены Кантом. Тот, кто занимается философствованием, берет на себя обязательство такой критики; тогда он готов к аргументации и проверке философской перспективы плю­рализма и принимает это не как обузу, но с полной готовностью.

Ни у кого нет архимедовой точки опоры; вместо этого мы выбираем перспективы из поля возможностей; в фи­лософии и науке мы выбираем эпистемологические профи- ли. Если мы и есть те, кто делает наброски миров в самых разнообразных формах познания, миров, из которых ни один не может быть признан единственно реальным, тог­да плюрализм миров познания, характеризующий совре­

менность, и есть то условие правового порядка, в котором все обретают свою свободу³.

К тем немногим, кто в рамках марксизма 80-х годов выбрал свой собственный, свободный от догматизма эпи­стемологический профиль, относится В. А. Лекторский. Не в последнюю очередь благодаря ему я познал, как можно избежать тупика метафизически-материалистичес- кой теории отражения.

Лекторский — автор свой собственной нормативной теории познания. В переведенной на немецкий книге «Субъект. Объект. Познание» можно было в 1985 г. прочитать: «Теория познания не просто изучает реаль­ный процесс познания, но и предлагает общие нормы познавательной деятельности»⁴. В своем анализе изме­нения модальных комплексов восприятия и проблемы прерывности и непрерывности опыта он приходит к та­кому результату: «Лишенная модальности объективная схема мира остается неизменной, и новая структура опы­та возникает как раз на ее основе». Его же интересовала в первую очередь проблема динамики возникновения знания: «Развитие познания... характеризируется расши­рением и углублением содержания знания, появлением новых смысловых систем и возникновением новых типов объектов». Лекторский не подвергает сомнению суще­ствование «реальности»: «В этом процессе имеет место все более точное и подробное воспроизводство свойств объективной реальности, которая существует независимо от познания и сознания, т. е. имеет место производство объективно истинного знания». Однако у Лекторского в отличие от догматиков теории отражения не сама объек­тивная реальность говорит в процессе познания; он под­черкивает «сложную диалектическую взаимосвязь пре­рывности и непрерывности абсолютной и относительной объективной истины»⁴⁵⁰.

Реальность субъектов познания составляет, прежде всего, мир знания ⁴⁵¹; они находятся в определенной связи с эпистемической традицией, действуют в когнитивных контекстах того знания, истинное^ которого подверга­ется сомнению, пользуются определенными познаватель­ными средствами и т.п. Лекторский Подчеркивает, «что познавательная деятельность направлена на отражение, репродукцию свойств реальных объектов (к которым от­носятся и идеальные объекты. — Х.З.) с помощью осо­бой системы искусственно созданных предметов-посред- ников». И далее следует решающая фраза, которая и в рамках марксизма имела бы шанс стать основой теории познания, оправдывающей свое имя: «Фактически пред­меты познания создаются, конструируются в деятельнос­ти с предметами-посредниками»⁴⁵². Эта фраза была бы едва ли возможна вне аргументированной дискуссии Лекторского с аналитической философией, прежде все­го, с У. Куайном. То, что возникло в книге «Субъект. Объект. Познание», было в высшей степени интересной теорией репрезентации и одновременно симптомом кри­зиса реалистического понятия репрезентации.