Конец данного и идея множества миров

В том, что люди именуют «реальностью», им представ­ляется «данным» нечто стабильное, константное, инвари­антное, быть может, единственно надежное, остающееся в качестве истины в сердцевине всякого неясного и нео­пределенного, определяющее для всякой познавательной культуры. Однако и «реальность» есть имя, с которым связана проблема обозначения, — оно лишь обозначает «главное направление рассмотрения» (Кассирер). Обо­значения и значения реальности вплетены в смену куль­турных значений, знаков и символов, в изменчивую по природе феноменальную реальность.

Смена парадигм в г^облематике репрезентации коре­нится, с исторической точки зрения, прежде всего в двух коперниканских реврлюциях. Первая имеет место в фи­лософии и связана с именем Канта. Вторая датируется 50 годами позже и происходит в естественных науках¹⁴. Обе революции — и связанная с ними смена парадигм в искусстве, прежде всего в живописи — уничтожили слиш­ком простые убеждения в объективности нашего знания. В философии, в науках и искусствах идет процесс отказа от кажущейся очевидности, «утраты данного», эрозии идеи предданной и затем представляемой в «копиях», «слепках», «отражениях» реальности. Результатом данной революции выступает конструктивистская идея конститу- ирования мира в познании, а на этой основе рождается плюралистическая идея множества миров. Содержание этих идей сводится к следующему. Ни природа, ни исто­рия не принуждают нас к соответствующему их собствен­ной природе знанию. В познании и языке «объективный мир» становится реальностью — в соответствии с позна­вательными контекстами. Мы все говорим на разных язы­ках; мир существует не только в одном варианте.

Только сейчас современность стала подлинной совре­менностью — в тот момент, когда мы можем вместе с Гудменом сказать: мы знаем теперь «множество миров, их зависимость от символических систем, которые мы конст­руируем, многообразие стандартов правильности, кото­рым подчиняются наши конструкции». Гудмен в «Спосо­бах построения мира» подчеркивает: существеннейшим результатом современной философии является то, что «она началась с кантовской замены структуры мира струк­турой духа и пришла в конце концов к замене структуры

понятий разнообразными структурами символических си­стем науки, философии, искусств, восприятия и повсед­невной речи. Движение идет от одйрй единственной ис­тины и одного изначально данного мира к процессу порождения многообразия верных и при том конфликту­ющих вариантов или миров»⁴⁵⁵.

Этим самым вовсе не сказано все о ставшей современ­ной современности. Подобно тому, как параллельно Кан- товой «Критике» существовали и противоположные тен­денции, так же имело место и противодействие по от­ношению к данной теории познания реальности. Как первый, так и второй коперниканский повороты прово­цировали обновление материализма, остающегося в своих принципах прежним: его центральный тезис гласит, что все может быть объяснено в качестве элементов материаль­ного мира, будь то сознание или дух. Марксизм был мате­риализмом такого типа. Он был призван удовлетворить жажду объективности. Однако он не справился с понима­нием реальности самого знания. Диалектический материа­лизм остался чужд четырем эпистемологическим реалиям:

Принятие некоторой вещи в качестве очевидной ста­новится в свете сказанного проблематичным. Витгенш­тейн своей поздней работе «Об очевидности» говорит о «естественном законе принятия чего-либо за истину», означающем следующее. «Отличие понятия «знать» от понятия «быть уверенным» отнюдь не столь важно, за исключением случая, когда «я знаю» означает «я не могу ошибаться»... «Я знаю» выступает как описание некото­рого положения дел, представляющее познанное как факт. Мы всегда забываем выражение: «Я полагаю, что знаю это»¹⁶.

Эти предпосылки обусловливают наше понимание того, что есть референция. В повседневном мышлении мы спонтанно исходим из того, что данное являет себя для нас непосредственно. Идейное развитие, начиная с XIX в., ведет к критике этой красивой мечты. Референ­цию уже более нельзя понимать как нашу способность говорить языком самих предметов, используя язык наше­го познания. В значительно большей мере именно язык познания есть оригинал, а высказываемые нами предме­ты — его вариации, а никак не наоборот. И если это так, то есть основания освободить себя от предполагаемого собственного смысла «онтического» исходного пункта и перейти к критике единственной истины единственного мира.

Истина суждений опыта относится к нашей системе координат