{131} 2. По ту сторону постановки / изображения

Хоры Айнара Шлеефа отличаются от более ранних, традиционных хоровых имитаций тем, что они нашли пристанище в театре, который всеобъемлюще и систематично расстается с самой семантикой представления. Чтобы четко выявить этот аспект, речь следует вести именно о теле хора, о теле, как о «вещи» значимой, демонизированной и пропавшей, посредством которой мы упорно внедряемся в мир видимого, что, возможно, и дает основание воспринимать мир видимого как нечто естественное, надежное и детерминированное. Но такая точка зрения существенно уязвима, и многое, что вело к утверждению несокрушимого господства доминанты видимого мира, все более и более представлялось следствием предпринятого в посткартезианскую эпоху выбора перцептуальных метафор. Доминирование видимого мира ни в коем случае не является исторически априорным, а возникает как нечто, создаваемое в ходе самого исторического процесса и поддержанное на основе широкого консенсуса.

Более поздний анализ истории визуального и его метафор основан на релятивизации видимого и логики его представлений. И здесь неизбежно встает вопрос о том, что же представляет собой тело по ту сторону видимого.

Восприятие тела в рамках анализа текстов Эльфриды Елинек существенно отличается от того, что следует понимать под «хоровой эстетикой» Айнара Шлеефа. Тексты Елинек и постановки Шлеефа демонстрируют, что называется, два вида «хоровых тел», которые я в последующем хочу обозначить соответственно как вещь-тело (Ding-Koerper) и хор-тело (Chor-Koerper). Эти тела отличаются друг от друга так же, как различаются два способа приема наркотиков: наедине или совместно.

«Прием наркотиков и образование хора имеют много общего и обуславливают друг друга»¹⁵⁴, — утверждает Шлееф. Понятие наркотик охватывает в равной мере некую культовую, метафорическую и реальную области жизни. Если наркотик намеренно делится и употребляется совместно, то он порождает культовую связь. В большом эссе по эстетике хора «Наркотики Фауст Парсифаль» («Droge Faust Parsifal») для Шлеефа главным примером служит христианский ритуал Тайной вечери. Совместно разделенный наркотик напоминает Шлеефу бога, который в некотором роде был поедаем сотрапезниками, или ту жертвенную метафору, что заняла его место в ритуале, и которая, как гласит известный тезис Рене Жирара (René Girard), способствовала «коллективному заражению». Такого рода наркотик защищает все сообщество от его собственной силы. «Коллективное заражение» лежит в основе «тела сообщества», которое отнюдь не состоит из отдельных частей, а являет собой некое «всеобщее тело», покрытое единой кожей и разделяемое всеми. Такое «тело сообщества», Шлееф и называет хором-телом (Chor-Koerper), которое, впрочем, способно возникать лишь на время. Это существующее под одной кожей и разделяемое всеми тело имеет свойство все время делиться.

Как было сказано выше, используя термин «коллективное заражение», Шлееф в переносном смысле упоминает действие наркотика. Такой наркотик объединяет в сообщество лишь тех, кто его принимает. Кроме этого, он {132} не объединяет никого и ничего. Шлееф так описывает античный хор: «Фигуры сплачиваются, стоят, тесно прижавшись друг к другу, ищут друг у друга защиты, хотя энергетически отвергают друг друга, как будто человек начинает задыхаться от близости другого человека»¹⁵⁵. Хор — вовсе не мирное сообщество. Он знает агрессоров, их отторжение и силу, передаваемую жертвой сообществу во имя его дальнейшего существования. Реальное, ритуальное или символическое повторение насилия над жертвой провоцирует насилие в собственных рядах. Хор не борется с протагонистическим принципом, он борется с собственным распадом.

Однако метафора Шлеефа позволяет особым образом взглянуть на сценарии поведения тех «неприкаянных множеств»¹⁵⁶, которые возникают посредством пассивного и непроизвольного дележа наркотика. Употребленный наркотик неизбежно вызывает отравление¹⁵⁷. Здесь возникает весьма типичная ситуация. Непроизвольная передача наркотика другому характеризует и все непроизвольное сообщество современных потребителей в целом, которое непроизвольно же зависит от употребления пищи, состав которой предопределяет некая «анонимная индустрия».

В некотором роде наркотик здесь обозначает уровень исторического развития сообщества и воздействия его на организм. Понятие наркотика с точки зрения непроизвольного образования сообществ никоим образом не дискредитируется, как это может показаться на первый взгляд, напротив, оно подчеркивает масштабы соматически возникающих сообществ потребителей и именно в соответствии с этими масштабами требует теоретической разработки. Наркотик, в отрыве от того эффекта, вследствие которого образуется сообщество, действует как циркулирующая в организме отрава.

Если совместное употребление наркотиков санкционировано обществом, то уединенное и обособленное его употребление пользуется всеобщим презрением. Мучительные будни тела потребителя, оставшегося наедине со своими сигаретами, таблетками или выпивкой, относятся к сценариям, которые невозможно увидеть или выразить словесно. Поглощение химикатов вместо завтрака общество оставляет без внимания, если концентрация наркотических веществ в организме и технология тренировок тела в целом благоприятны и человеческое тело успешно преодолевает, поставленные ему пределы. Как следствие этих процессов нередко возникают «полностью ассимилированные тела» — образцы и фотокопии которых почитаются во всем мире. К таким явления можно отнести Арнольда Шварценеггера, Майкла Джексона, Мадонну. Эти тела внушают, что можно сделать шаг вперед, используя методики, преодолевая границы естественного и становясь в некотором роде «самопроизведенным» на свет телом, которое, в принципе, может принять любую форму. Такой переход в «текучее состояние» агентство Bilwet, ставшее своеобразным «центром современного очарования», назвало «посттехническими телами», которые явились продуктом применения этих методик на клеточном уровне, на уровне ДНК и «сознательно пошедших по пути метаморфоз, вызываемых в человеческом теле электроникой»¹⁵⁸.