Примечания {139} Кристель Вайлер в конце / история1 Заметки по поводу театральной историографии и временной ограниченности театроведческой работы

Кристель Вайлер, доктор философии, родилась в 1952 г. Изучала германистику, английскую филологию и философию во Франкфурте-на-Майне. С 1996 г. — ученый секретарь Института театроведения Свободного университета г. Берлина. Преподает в Техническом университете Берлина (мастерская сценографии) и в Университете искусств (актерское отделение). Круг научный интересов — анализ спектакля, теория и практика современного театра.

Автор работы: «Verzeihung, sind Sie Jude?» Ueber einen moeglichen Umgang des Theaters mit Geschichte. In: Theater seit den sechziger Jahren. Hrsg. v. E. Fischer-Lichte, F. Kreuder, I. Pflug. Tuebingen, 1998. S. 375 – 388.

Участвовала в редактуре сборников: Transformatiопеп. Theater der neunziger Jahre. Berlin 1999; Berliner Theater im 20. Jahrhundert. Berlin 1998 (Совместно с Е. Fischer-Lichte D. Kolesch); Szenarien von Theater (und) Wissenschaft. Festschrift fuer Erika Fischer-Lichte. Berlin, 2003 (Совместно с H.‑Т. Lehmann).

1. Только театр?

В ретроспективе восьмидесятые и девяностые годы уходящего двадцатого века оказались временем, когда и философский, и политический дискурс уделяли повышенное внимание понятию истории. В последнем каждому {140} политическому решению придавалось значение «исторического момента», что вело к обесцениванию этого понятия, а значит, сводило возможность «настоящего» исторического момента к абсурду. Огромное количество жестов и событий, называемых «историческими», свидетельствует о том, что историчность, во всей своей значимости, соответствовала тогдашнему политическому мышлению, определяемому желаниями политиков, чтобы уже при их жизни были приняты подготовительные меры, с тем чтобы история впоследствии, по возможности, оказалась именно такой. История писалась с оглядкой на свое будущее прошлое — так, как мы ее понимали до определенного момента — и, действительно, оказалась у известного конца. Участники историко-философских дискуссий, со своей стороны, ввиду пошатнувшейся веры западного общества в прогресс и усиливающейся партикуляризации общественных интересов, пришли к сходным выводам. Речь Лиотара (Lyotard) о конце «великих повествований» встретилась с тезисом Фрэнсиса Фукуямы (Francis Fukuyama) о «конце истории». Таким образом, мы распрощались не только с «прогрессом», но и — по крайней мере, на время — с самой «историей», или, по меньшей мере, с определенной ее концепцией¹⁷⁵. И все-таки в ходе всех этих прощаний с «великими повествованиями» в центре внимания снова оказался вопрос об оставшихся возможностях написания истории. История (или ее изображение) была расчленена на множество историй, а разделительная линия между ними — между фикцией и историей, словесно закрепленной, почти исчезла. Эта потеря признаков научной дисциплины придала индивидуализированной историографии, а вместе с тем, и личным (а также коллективным) воспоминаниям, обновленное значение¹⁷⁶.