Ibid. Р. 75-76.

равным образом осознаются и идеализируются, поскольку все­поглощающе-человеческие «Я» (all-too-human selves) преобразу­ются в социализированные существа, способные к экспрессив­ному контролю. В ходе исполнения игры индивидуальные каче­ства могут приобретать эластичность и приспосабливаться к си­туации, а различные аудитории могут быть в той или иной сте-11сни «мистифицированы», тем самым исполнитель получает воз­можность поддерживать по отношению к ним дистанцию, чтобы казаться более интересным.

Команды (teams)

Успешные исполнения обычно осуществляются не людьми, а командами, которые распределяют внутри себя как риски, так и дискредитирующую информацию. Делается это примерно так, как в тайных обществах¹. Команды направляются руководителя­ми, которые репрезентируют себя таким образом, чтобы прими­рять внутригрупповые коллизии и определять исполняемые роли [9, р. 102—103]. Обычно они действуют во «фронтальных регио­нах» (front regions) — пространстве, которое позволяет видеть их со стороны публики. В этом положении руководители ко­манд должны быть учтивы и хорошо понимать все декоратив­ное оснащение сцены. Команды репетируют, отдыхают и отходят в «тыловыерегионы» (back regions), или закулисье, — простран­ство, где все, что представлялось во «фронтальных регионах», имеет совершенно противоположное значение. Фронтальный и половой регионы связаны «охраняемыми проходами». Успех Фронтальных исполнений часто предполагает соглашение между командой и аудиторией о том, чтобы рассматривать передний план сцены как единственную реальность.

Дифференцированное по регионам командное исполне­ние игры наделяет исполнителя прерогативой владения тай­нами. Когда нужно узнать, что происходит в закулисье, люди с «противоречивыми ролями» пытаются получить доступ к тайне путем маскировки под членов команды. Гофман разли­чает пять видов тайн: «сокровенные тайны» (dark secrets) — факты, несопоставимые с образом команды; «стратегические тайны» — факты, характеризующие цели деятельности; «внут­ренние тайны» — факты, позволяющие распознавать члена ко­манды; «доверительные сведения» — факты, знание которых

свидетельствует о доверии; «мнимые секреты» — факты, кото­рые можно разглашать без ущерба для командного представ­ления¹. Многие заинтересованные лица пытаются выведать эти тайны и тем самым получить доступ к закулисью. Но струк­тура сцены такова, что, как бы они ни маскировались, их роли остаются противоречивыми. Например, можно стать «близким к команде человеком», «медиатором», «конфидентом» и, что бы­вает редко, коллегой. Однако информация все-таки может быть собрана по крупицам и без маскирующих действий. Исполни­тели, как говорит Гофман, «выходят из образа», и спектакль рассыпается. Эти «выходы из образа» принимают четыре формы. Во-первых, это перемывание костей, то есть обсужде­ние отсутствующих; во-вторых, сценические разговоры, когда члены команды обсуждают исполнения ролей; в-третьих, ко­мандный сговор, смысл которого заключается в обсуждении внутренних дел, недоступных для внешней аудитории. Так поддерживается жесткая граница между командой и аудито­рией. Наконец, в-четвертых, «выходы из образа» принимают форму перестроений в ходе исполнения. Страх перед возможнос­тью раскрытия компрометирующей информации побуждает исполнителей «управлять впечатлениями» и избегать неблаго­приятных для них «сцен», где проектируемые «Я» рискуют войти в противоречие с «Я», представленными вовне. В такие нелегкие времена индивид всецело зависит от такта и благо­желательности аудитории, ее способности ограничить степень опасности во взаимодействии. Аудитории соблюдают тактич­ную тактичность. Как только их коллективное исполнение ста­новится напряженным или слишком прозрачным, драматурги­ческая структура социальной интеракции внезапно обнажается, и тогда для того, чтобы скрыть быструю перестройку схемы дей­ствий команды, необходимы смех или саморазоблачение.

Ситуативная уместность (situational propriety)

Для распознавания смысла межличностного общения его участники должны знать правила поведения в такого рода си­туациях, то есть владеть контекстуальными описаниями. В со­временной коммуникативной лингвистике к данному понятию наиболее близко понятие пресуппозиции. Об уместности или неуместности действия нельзя судить без учета социального контекста. Например, предложение выйти замуж будет иметь несколько разный смысл в зависимости от того, сделано ли оно на дискотеке или в церкви. Индивид может вкладывать в действие свой смысл и определять ситуацию, как ему хочется, но если действие будет ситуативно неуместным, его социаль­ный смысл разрушится. Равным образом, нельзя судить о со­ответствии действия норме за пределами ситуативной умест­ности. В данном пункте суждения Гофмана основаны на кри­тике преобладавшего в американской психиатрии 1950-х годов направления, в котором акцентировались не физиологические, а моральные, правовые и другие нормативные квалификации отклоняющегося поведения. Гофман показал, что ситуацион­ные недоразумения и неуместное поведение коренятся прежде всего в неопределенности структурных обязательств. Напри­мер, неуместные поступки могут быть следствием рассеянности, чувства отчужденности, страха, разочарования, ресентимента, социальной некомпетентности. Неуместное поведение может яв­ляться симптомом психических заболеваний, но в определенных ситуациях так называемые сумасшедшие поступки нередко со­вершенно понятны и нормальны. Иногда ситуации определе­ны вполне отчетливо, и схемы уместных действий не вызывают сомнения. Однако встречаются и ситуации с несовместимыми контекстами. Гофман различил «общение» (encounter), где оп­ределение ситуации создается ее субъективной пресуппозицией (например, деловой разговор), и «событие» (occasion), где смысл действия задан внешними обстоятельствами. Такими события­ми-оказиями являются, например, празднование Нового года или вручение дипломов в университете, когда нужно изображать благодарность преподавателям. Общение и событие отличаются От «встреч» (social gatherings), под которыми Гофман понимал спонтанные коммуникации, вызывающие своего рода межлич­ностный мониторинг, например обмен быстрыми взглядами в лифте или вестибюле. «Общения» отличаются от «встреч» своей целенаправленностью. Все эти типы контекстуальных ограниче­ний структурируют повседневное поведение.

«Вовлеченность» (involvement)

В данном случае проблематизируется способность актора концентрировать внимание на осуществляемых действиях (либо, наоборот, не обращать на них внимания)¹. Вовлечен-

üoffman Е. Behavior in public places: Notes on the social organization of gathering. New York: The Free Press, 1963. P. 43.

ность означает, что в повседневной жизни люди не просто находятся под воздействием ситуации, а подчинены необходи­мости включаться в ситуацию определенным образом. Поня­тие вовлеченности (заимствованное у Джемса) вошло в соци­ологический лексикон благодаря работам Альфреда Шютца, который использовал его как своеобразный социологический дериват гуссерлевской «интенциональности». Вовлеченность характеризует степень направленности на объект и является основным структурирующим фактором определения ситуации. Для каждой ситуации общения существует, по Гофману, не­сколько «контуров вовлеченности». Например, обмен речами на официальной встрече предполагает, что участники не вос­принимают ее как событие своей личной жизни и вовлечен­ность в нее ограничена протоколом. Наоборот, некоторые си­туации требуют полной самоотдачи и не всегда заканчиваются удачно, поскольку нет возможности минимизировать вовле­ченность и оценить их со стороны. Невозможность или неже­лание участвовать в ситуации предполагает демонстративное экранирование вовлеченности. Чтение газеты или книги может «закрыть» своим контуром невольное подслушивание проис­ходящего рядом разговора. Таким образом, можно находиться при ситуации, но не участвовать в ней. Во всех случаях вовле­ченность лежит в основе надежности и предсказуемости мира: мы знаем, что происходит на самом деле¹. Определение вовле­ченности восходит к ранним работам Гофмана, где он говорит о эйфории как чувстве уверенности при вступлении в контакт. Вовлеченность является необходимым условием межличност­ного взаимодействия, предполагающим определенный на­строй участников, в частности преодоление отчуждения и самодовольства, в том числе «внешних предубеждений», «внут­ренних установок» и «установок других». Как правило, успеш­ное межличностное взаимодействие требует сохранения, как говорит Гофман, деликатного равновесия вовлеченности и самоконтроля: неконтролируемая вовлеченность столь же не­избежно приводит к разрушению интеракции, сколь и избы­точный самоконтроль.

В книге «Поведение в общественных местах» проводится филигранное различение «доминантной» и «дополнительной» вовлеченности. Доминантная вовлеченность диктуется самой ситуацией общения в качестве ритуального обязательства и поддерживает «контур взаимодействия», а дополнительная вовлеченность может мобилизоваться в ситуации общения в связи с основной. Обычно дополнительная вовлеченность за­полняет «пустоты» в разговоре, но в определенных ситуациях становится необходимой для реализации основной вовлечен­ности и даже превращается в основную. Например, пациент в ожидании приема у врача может пролистывать журнал, и эта вовлеченность, несомненно, является второстепенной, допол­нительной. Мужчина, увлеченный теленовостями в то время как девушка шепчет ему на ухо милые глупости, разрушает интеракцию вследствие непонимания основного и второсте­пенного «контуров взаимодействия» (впрочем, это неочевид­но). В целом, и доминантная, и дополнительная вовлеченности являются важными элементами интеракции — их различение позволяет участникам взаимодействия сохранить значитель­ную автономию и дистанцированность. Нередко в ситуации общения одновременно развертывается несколько интерак­ций, каждая из которых кажется доминантной, тогда как на самом деле доминантной является кажущаяся самой незначи­тельной. Например, студент очень внимательно слушает пре­подавателя и обменивается быстрыми понимающими взгляда­ми со студенткой. Как в данном случае отличить доминантную вовлеченность от дополнительной? В некоторых ситуациях со­здаются особые ритуальные «устройства» для защиты, или эк­ранирования «контура взаимодействия». Гофман называет их «защитой вовлеченности». Типичный «экран» от взаимодейст­вий в современной городской жизни — газета, которую при­нято читать в общественном транспорте. Так или иначе, люди одновременно удерживают в сознании множество «контуров интеракции» и, соответственно, ролевых репертуаров.

Доступность (accessibility)

Данное понятие описывает открытость ситуации для дру­гих. Ежедневно мы становимся доступны друзьям, незнаком­цам и незнакомкам и соблюдаем тысячу условностей, регла­ментирующих возможность вступить в контакт. Гофман использует для характеристики доступности термин международ­ного права — «ратификация». Ратификация регламентирует прежде всего начало коммуникации между незнакомыми людьми. Собственно говоря, речь идет о ритуалах знакомства. Некоторые контакты являются ратифицированными, напри­мер, учтивый вопрос «Который час?» осторожно приоткрывает коммуникацию. Вступление в контакт женщины с незнакомым мужчиной на улице сразу же обнаружит недоступность ситуации либо переопределит ее. Однако вступление в разговор мужчины с незнакомой женщиной более доступно. Регламенты доступнос­ти делают людей членами общества. Мы часто встречаем друзей на улицах большого города, но не стремимся к интенсивному контакту — тогда миг доступности заполняется улыбкой и взгля­дом. Этой маленькой хитростью мы демонстрируем ритуал по­читания: мы заняты делами и избегаем ситуации, в которой трудно поддержать соответствующую вовлеченность.

Доступность или открытость взаимодействия подчинены довольно строгим регламентам. Можно установить определен­ные степени доступности, маркируемые «на входе» приветст­виями. Собственно говоря, приветствия и являются обозначе­ниями типов доступности. Отдание чести военнослужащими, артиллерийский салют, поклон, реверанс, рукопожатие, дру­жеские объятия, похлопывание по плечу, поцелуи разного типа, в том числе политические, «помахать ручкой» — все это ритуалы доступностей, открывающие определенный вид обще­ния (и закрывающие другой). Равным образом маркируют типы доступности и различные обращения, в том числе на «ты» и на «вы». Нечаянное прикосновение к незнакомому человеку в метро или на тротуаре сопровождается извинением — при­знанием непреднамеренности контакта, официальное обраще­ние к жене или мужу может означать (если это не шутка) изменение степени доступности. Некоторые форсированные проявления закрытости, например разговор с самим собой, рассеянность, сосредоточенность, квалифицируются как пси­хические отклонения. Особенно интересны моментные интер­акции незнакомых людей на улице и в других общественных местах, которые являются своеобразным полигоном межлич­ностного общения.

Гражданское невмешательство (civil inattention)

Это своего рода оборотная сторона доступности, призна­ние суверенитета личности в ее частной жизни. Собственно говоря, само различение частного и публичного является про­изводным от доступности. Обычно ритуал гражданского не­вмешательства осуществляется в «оказиях», когда обстоятель­ства сводят незнакомых людей вместе. Например, оказавшись в лифте, участники коммуникации должны избегать прямых взглядов и делать вид, что не обращают внимания друг на друга. Обычно они рассматривают свою обувь, читают текст инструкции по пользованию лифтом. В любом случае, при­стальный взгляд является вторжением в частное пространство. Гражданское невмешательство — это уважение, которое мы оказываем чужим людям и ожидаем такого же уважения от них. вовлеченность в ситуацию общения предполагает, что сработал ритуал знакомства, открывающий возможность разверты­вания коммуникации. Но если люди не знакомы, они должны делать вид, что не знают друг друга, по крайней мере не обра­щают друг на друга внимания. Например, в течение длитель­ного времени люди ездят на работу в одном вагоне электрички, но считают, что не знакомы друг с другом, и поэтому не об­мениваются приветствиями. Так происходит до тех пор, пока у дамы — совершенно случайно — не высыпаются из сумочки косметические принадлежности. Интеракция становится до­ступной, отныне можно здороваться.

Гражданское невмешательство нечто более сложное, чем взаимное безразличие. Это взаимная вовлеченность при сохра­нении внешней индифферентности и дистанции, демонстри­рующей уважительное невмешательство в чужое пространство И признание анонимности другого. Гражданское невмешательство — это способ общения с массой незнакомых людей. Опять же Гофман обращает особое внимание на деликатный баланс между опознаванием других и демонстрацией дистанцирован­ного уважения к ним. Эти ситуации рутинны для обществ модерна, но их нарушение, например пристальный взгляд, всегда вызывает переопределение ситуации. В небольших го­родках Швейцарии, заметив взгляд незнакомого человека, сле­дует здороваться («несомненно, мы где-то встречались»), а в мегаполисах пристальный взгляд распознается как вызов, сиг-II.UI агрессии или сексуального приставания. Гофман подмечает зависимость гражданского невмешательства от институци­ональных контекстов, например обыкновение медицинского персонала не обременять себя ритуалами гражданского невме­шательства по отношению к больным. Тем самым неявно по­казывается, что они «нелюди»¹. Требование искренности и ду­шевной открытости по отношению к детям со стороны педа­гогов также означает, что дети как объект воспитания не за-I суживают гражданского уважения.

Фрейм (frame)

Английское слово «фрейм» обозначает широкий круг по­нятий, связанных со структурированием реальности, в широ­ком смысле это «форма». Гофман имеет в виду перспективу восприятия, создающую формальные определения ситуации¹. Фрейм представляет собой процедурное знание — «знание как» или последовательность действий, описывающих либо креативный аспект предмета, либо его функциональный ас­пект². Как правило, фреймы не осознаются субъектом, и по­пытка их экспликации и уяснения приводит к дезорганизации восприятия. Например, если управлять собственной речью или анализировать мотивы и цели поведения, то речь может стать бессвязной, а поведение — девиантным. Лексические эквива­ленты фрейма — рамка, схема, план, шаблон, сценарий, геш-тальт, прототип, парадигма (в языкознании), дисциплинарная матрица (в науковедении). В когнитивной психологии органи­зующие восприятие и память формальные схемы называются кодирующими системами — они позволяют выходить за пре­делы получаемой информации³. По М. Минскому, фрейм — это структура знаний для представления стереотипной ситуа­ции⁴. В информатике фрейм может форматироваться как таб­лица с фиксированными семантическими полями (слотами), предикативная функция или строка (кортеж), включающая на­именования свойств. Примером фрейма является библиогра­фическое описание издания: {(автор) & (заглавие) & (область ответственности) & (область издания)} — значения в скобках могут меняться, но фрейм не меняется. Другой пример фрейма для поступающих в аспирантуру: заявление, личный листок по учету кадров, копии дипломов, списки научных работ, рефе­рат, результаты вступительных экзаменов и другие поля, реле­вантные данной ситуации.

Понятие фрейма Гофман заимствовал у Грегори Бейтсо-на⁵, который в своих исследованиях высших приматов, выдр и дельфинов ориентировался на теорию коммуникации, тео­рию множеств и кибернетику. Идея фрейма возникла в про­цессе наблюдения обезьян в зоопарке Сан-Франциско. Интер­претируя поведение имитирующих драку высших приматов, Бейтсон предположил, что они обмениваются метакоммуникативными сигналами, означающими, что «это игра» или, на­оборот, что это драка «по-настоящему». При этом реальность усложняется: участники взаимодействия распознают «реаль­ную реальность» и «реальность понарошку». Гофман называет фреймами определения ситуации, основанные на управляю­щих событиями принципах организации и вовлеченности в события. Он говорит, что фреймы организуют вовлеченность в ситуацию так же, как и смыслы порождают предложения. Гофмановское понятие фрейма близко введенному Фредери­ком Бартлеттом понятию ментальной схемы — антиципирую­щей реакции индивида на определенную ситуацию, или, по Чарльзу Филлмору, фреймовой семантики, позволяющей объ­яснять понимание языковых выражений при помощи указания на типичные ситуации словоупотребления.

В книге «Анализ фреймов» развертывается система мик­росоциологических описаний, в некоторой степени аналогич­ных описаниям социальных институтов в макросоциологии. Фреймы преобразуют рассыпанную на отрезки, или фрагменты (strips), эмпирическую реальность в определении ситуаций. На этой основе становится возможным и социальное взаимодей­ствие, связанное с пониманием. Гофман выделяет первичные системы фреймов (primary frameworks), разграничивающие сферы «природного» и «социального». По Гофману, отделение неживой природы от «жизни» и «культуры» имеет смысл толь­ко в рамках специфической мыслительной перспективы. Здесь используется не родовидовое, объективное, определение, а ти­пичное для прагматистской методологии указание на специ­фический вид действия с объектом. Гофман пишет, что физи­ческие события (например, погода) не подчинены человеку, а события социальные имеют смысл лишь в той степени, в какой они являются результатом целенаправленного действия. В самом деле, если предположить, что природные явления под­чинены целеполагающей воле, то они станут неотличимыми от социальных. Кажущееся тривиальным различение «природ­ной» и «социальной» систем фреймов имеет, по Гофману, принципиальное значение для «нормальной» организации мира. Приписывание физическим объектам «одушевленных» свойств, воображаемые контакты с пришельцами из космоса, вера в спасительную силу кактуса разрушают базовую систему фреймов и лишают жизненный мир привычной упорядочен­ности. Так граница физического мира конституируется фрей­мом человеческого вмешательства в ход событий, и, вероятно, предположение о социальном конструировании тела устраняет само «физическое» из картины мира.

Системы фреймов не заданы в качестве алгоритмов вос­приятия, а всегда находятся в процессе своего формирования. Фреймы социабельны. Иными словами, происходит постоян­ное «фреймирование» реальности. Гофман говорит о «ключах» (keys) и «переключениях» (keyings) фреймов — соотнесении вос­принимаемого события с его идеальным смысловым образцом. Key — это ключ, обозначающий тональность межличностного общения. Keying — транспозиция темы из одной тональности в другую. Keying означает также настройку распознавания си­туации. Опять же здесь угадывается неокантианская процедура отнесения к идеальному типу, создающая возможность пони­мания. Хотя мы видим одни события, мы имеем основания («ключи») говорить, что на самом деле они означают совсем иное: мы создаем нереальный мир, чтобы понимать мир ре­альный, и настраиваем эту процедуру так, как настраивается музыкальный инструмент.

Бесчисленное количество ситуаций, с которыми сталкива­ются люди, казалось бы, требует для входа в них бесчисленного количества «ключей». Однако Гофман предлагает всего пять основных «ключей» к первичным системам фреймов. Это вы­думка (make-believe), состязание (contest), церемониал (cere­monial), техническая переналадка (technical redoing), пересадка (regrounding). Выдумки превращают серьезное в несерьезное, создают вымышленные миры. Любое драматургическое пред­ставление реальности — «выдумка». Имея ключ к такого рода ситуациям, люди (во всяком случае, режиссеры) отличают ин­сценировки от реальности. Таковы фреймы театра, кинемато­графа, массовой информации. Состязание — это переключе­ние фрейма схватки в безопасную форму игры, которая под­держивает ощущение риска и неопределенности обстоя­тельств. Церемониал временно отделяет участников от мира и превращает («фреймирует») их в живое воплощение ролей, де­монстрируя тем самым образцы надлежащего поведения. Це­ремониал присяги создает солдата, присуждение ученой степе­ни превращает нормального человека в доктора наук, а свадеб­ная церемония являет собой ключ к фрейму жениха и невесты.

Техническая переналадка — собирательное слово для обозначе­ния разного рода презентаций, инсценировок, демонстраций, выставок и т. п. Во всех этих случаях реальная ситуация пре­вращается в ее изображение и сопровождается отчетливыми фоновыми указаниями на ее восприятие как реальной. Пере­садка — своеобразный ключ к пониманию мотивов действия в ситуациях, когда изображение не соответствует реальности. Например, казино нанимает псевдоигроков, которые должны изображать увлеченность игрой, хотя на самом деле они нани­маются не для игры.

В той степени, в какой первичные системы фреймов могут быть настроены на восприятие определенных смысловых плас­тов («подключены» к ним или «отключены» от них), они могут быть многократно перенастроены или переключены. Такое переключение существенным образом изменяет и сами фрей­мы, и предыдущие настройки. Поэтому задача заключается в последовательном обнаружении различных смысловых слоев фрейма, каждый из которых является как таковой подлинным. Соответственно, понимание фрейма зависит от статуса участ­ника взаимодействия, точнее, от его удаленности от «центра» или границы фрейма, заданных языковыми средствами статус­ной идентификации¹. Например, наблюдая за развертыванием сценического действия в театре с дистанцированной позиции зрителя, мы отдаем себе отчет (принимаем фрейм), что проис­ходящее на сцене — выдумка, хотя можем предполагать, что актеры, играющие Ромео и Джульетту, действительно любят друг друга. Кроме переключений и настроек, средством изме­нения первичных систем фреймов служат фабрикации. Фрейм является сфабрикованным, когда он специально направлен на введение в заблуждение некоторых участников взаимодейст­вия, которые не могут знать, что на самом деле происходит внутри фрейма². Легкая форма фабрикации не опасна и мо­рально оправданна. Например, вера юного музыканта в то, что его игра доставляет слушателям удовольствие, а не отвраще­ние, — вполне полезная фабрикация. Иное дело — фабрика­ция в корыстных целях, то, что называется обманом. У Гоф­мана нет и следа морализаторского осуждения обманов. На­оборот, обманы являются одной из наиболее структурирован­ных и упорядоченных форм социального взаимодействия, а жертвы нередко оказываются не менее коварными, чем про­ходимцы. Особенно виртуозные различения создаются тогда, когда речь идет не о тривиальном надувательстве (Big Con), а о подслушивании, подсматривании, попытке поймать в ловуш­ку. Для этого надо знать о контрагенте нечто такое, что отно­сится к скрытой стороне его жизни. Проникновение в замыслы другого человека опять же осуществляется с помощью специ­фической настройки фрейма. Слово containment, имеющее у Гофмана терминологическое значение, не находит однознач­ного русского эквивалента. Речь идет о проникновении с не­благовидными намерениями в область, закрытую для посто­ронних, и использовании полученных сведений для введения в заблуждение (обмана), контроля или подавления. Ближай­шим аналогом containment'а можно считать конструкцию take in, буквально означающую взять под колпак. Во всех случаях описывается целенаправленная, более или менее отчетливая локализация или отграничение «содержимого» — поля воз­можного действия актора — от других регионов его жизненно­го мира с целью получения каких-либо преимуществ. Посколь­ку эта, взятая под контроль, область является формой (фрей­мом) межличностного взаимодействия, containment можно оп­ределить как контролирующее вмешательство, учитывая, что вмешательство осуществляется здесь посредством мысленного полагания возможных действий контрагента. Возникает нару­шение взаимной координации мотивов, где на самом деле си­туацию контролирует тот, кто знает, что знает контрагент. Структурную оппозицию «вмешательству» образует «граждан­ское невмешательство», но и последнее является демонстра­тивной формой поведения, поскольку в данном случае пред­писывается как бы не видеть то, что не надо видеть. Гофман использует слово containment и в тех случаях, когда речь идет о явном давлении (например, распорядитель казино прерывает игру мнимого «чайника», использующего профессиональные числовые расчеты для выигрыша, — contains him — и в то же время этот «специалист» держит под колпаком — contains — банкомета).

Аналогичная ситуация возникает тогда, когда социальное взаимодействие принимает форму последовательно разверты­вающегося обмана. Осуществляя контролирующее вмешатель­ство (containment), обманщики и разного рода соглядатаи сами рискуют подвергнуться контролирующему вмешательству со стороны обманываемых, которые, как верно указывает Гоф­ман, тоже не чужды вероломства: происходит вторичное вме­шательство (recontainment). Дело на этом не кончается, по­скольку участник интеракции может настроить фрейм наблю­дения за вторичным вмешательством, и возникнет containing of recontainment. Такого рода «матрешки» являют собой типичную методологическую (и риторическую) схему гофмановских рас­суждений.

Хотя переключения и фабрикации разрушают фреймы и, соответственно, уверенность людей в правильности принятых ими определений реальности, они поддерживают воспроизвод­ство социального опыта и картин мира. Структуры взаимодей­ствия постоянно воссоздаются в деятельности субъекта, пред­полагающей значительный компонент риска и неопределен­ности. Преодоление неопределенности связывается Гофманом с процедурами крепления (anchoring) фреймов, или рутиниза-цией повседневного опыта¹. Нужны определенные гарантии, что заявленный смысл фрейма и его реальная подоплека прак­тически совпадают, и, действительно, большая часть повсе­дневных действий осуществляется почти механически. Люди привычно опознают, что есть что и кто есть кто благодаря следующим «креплениям»: заключению в скобки (bracketing de­vices), ролям (roles), преемственности ресурса (resourse continu­ity), несвязанности (unconnectedness) и общепринятому пред­ставлению о человеке (what we are all like). «Скобки» — понятие, непосредственно заимствованное у Гуссерля, — являются не­обходимым компонентом фрейма. Скобки показывают, где на­чинается и где кончается фрейм (ситуация), а кроме того, при­учают уважать границы фреймов. Скобки бывают внешними (например, школьный или театральный звонок) и внутренни­ми, которые выделяют локальную смысловую область внутри действующего фрейма. Например, преподаватели нередко до­пускают отклонение от темы, чтобы рассказать о том, что они вчера видели по телевизору, — если это отклонение ясно и недвусмысленно заключено во внутренние скобки, оно скреп­ляет фрейм преподавания; если же невозможно отличить со­держание лекции от собственных размышлений лектора, фрейм разрушается. Социальные роли позволяют закрепить ожидания в стандартных ситуациях взаимодействия. Если роли играются ответственно и серьезно, их смысл распознается с минимальным риском ошибки, если же в реализации ролей существенно сказывается субъективное действие актора, бы­вает трудно сказать, что же происходит на самом деле. Соци­альное взаимодействие скрепляется также преемственностью (передачей) ресурса или определениями прошлого, в форми­ровании которых основную роль играют авторитетные свиде­тельства, закрепляющие «значимые события». Несвязанность как средство создания фрейма является коррелятом неоканти­анского принципа дистанцирования: многие действия и собы­тия, происходящие «внутри» фрейма, нерелевантны и должны быть отсечены, устранены из рассмотрения, поскольку меша­ют пониманию смысла. Имеется в виду сборка событийной канвы фрейма из нужного материала. Представление о чело­веке является весьма специфическим фреймом, речь идет о личностной идентичности. Вера в постоянное ядро личности, целостность «Я», объединяющего ролевые репертуары, — со­циологический коррелят кантовской категории «трансценден­тальное единство апперцепции». Гофман считает, что фрейм направленности личности скрепляет в смысловом отношении все ее действия. Например, не получив от кого-либо из родст­венников или друзей поздравления с днем рождения, мы с высокой степенью уверенности скажем, что ничего не случи­лось, поскольку он (она) «такой человек»; в других случаях неполучение поздравления вызовет серьезную обеспокоен­ность, поскольку должно случиться что-то непредвиденное, чтобы «такой человек» нарушил свои обыкновения. Обычно личностные идентичности маркируются в языке метафорами и аллюзиями.

Игра (game)

Метафора игры дает возможность расширить описания межличностных взаимодействий и понять рациональный смысл обменов, парадоксально соединяющих в себе попытки манипуляции поведением другого и одновременно отношение доверия. Игра — это форма взаимодействия «чужаков», кото­рые внимательно изучают друг друга, присматриваются и, на­конец, принимают один другого с незаметно-напряженной уч­тивостью. Под игрой здесь имеется в виду вовсе не инсцени­ровка воображаемой ситуации, а вполне реальный обмен дей­ствиями и ресурсами для достижения цели. В англо-американ­ском языковом узусе игры легко разделяются на play (изобра­жение) и game (состязание). Это различение вошло в теорети­ческую социологию благодаря Джорджу Миду. В русском языке и то и другое — игры.

Игра часто воспринимается как нечто эфемерное — обра­зец конструирования реальности. В статье «Мутные жанры: преобразование общественной мысли» Клиффорд Гирц пока­зывает, что направленность и форма общественных наук из­меняются под влиянием смешения жанров в интеллектуальной деятельности, отказа от поиска общих закономерностей в пользу «случаев» и «интерпретаций» и использования аналогий, заимствованных из драмы, игр и текста. Социальная тео­рия, считает Гирц, является сферой деятельности игроков и эстетов, что влечет за собой опасность ее превращения в изыс­ка иную болтовню, занятный разговор о разговоре. Ведущим представителем этого стиля Гирц называет Гофмана, рассмат­ривавшего общество как «игру во взаимодействие»¹. Вероятно, такое прочтение Гофмана неверно, поскольку изучаемая им проблематика связана прежде всего с отношениями солидарно­го доверия (траста), организующими интерсубъективные значе­ния. Игра, таким образом, принимает усложненную двуплановую форму, где одним из планов является индивидуальный интерес, а другим — надындивидуальная структура отноше­ний, достаточно безразличная к сюжетам, вокруг которых раз­вертываются игры. Коллега Гофмана по Гарвардскому университету Томас Шеллинг, обсуждая феномен «лицедейства» при анализе международных конфликтов с игровой точки зрения, показал, что сверхдержавы, как и уличные торговцы, всем твоим видом выражают общечеловеческие ценности, чтобы потенциальные покупатели смогли реализовать присущее им желание «сохранить лицо» и приверженность норме, даже если )то лицо принадлежит вовсе не им². Чаще всего люди играют В игры с нулевой суммой. Однако наибольший интерес представ­им ют «координированные игры» и «игры со смешанными мотива­ми», где стремление к выигрышу соседствует со стремлением к кооперации. Эти два типа игр существенно отличаются от игр с нулевой суммой. Так, соблюдение правил этикета и других ограничений объясняется тем, что они являются «реше­ниями» в координированной игре, предполагающей неявное соглашение о вознаграждениях, даже если интересы игроков пересекаются. В игре с нулевой суммой личное общение игро­ков совершенно излишне, им ни к чему демонстрировать стремление к солидарности, но в координированной игре лич­ное общение является задачей первостепенной важности, по­скольку позволяет игрокам продемонстрировать привержен­ность общему интересу. Игры со смешанными мотивами от­личаются неопределенностью сведений о ресурсах и намере­ниях сторон, поэтому центральной проблемой является в дан­ном случае коммуникация. Очевидно, что для игры с нулевой суммой доверие и открытость поведения равнозначны проиг­рышу. В координированных играх они являются предпосыл­ками взаимодействия. В повседневной жизни — играх со сме­шанными мотивами — проявления «трастов» объясняются не только индивидуальными интересами, но и ожиданием дове­рия. Предполагается, что общая заинтересованность в сохра­нении рутинного образца доверия пересиливает индивидуаль­ные склонности. Говоря словами Канта, долг оказывается сильнее склонности. Это происходит потому, что современная социальная организация и «нормальное» общение наполнены тысячами рутинных ситуаций, поведение в которых невозмож­но без «трастов», минимизирующих совокупные проигрыши.

В этом ключе Гофман рассматривает «стратегии выигрыша», осуществляемые в ситуациях повседневного общения. Каждый «стратег» пытается обнаружить слабость других и являет собой имперский тип, независимо от величины его империи. «Стра­тегии выигрыша» образуют схему информационной игры, оп­ределяющую стиль поведения. Гофман рассматривает ритуаль­ное управление межличностными контактами, когда индивиды должны не только уметь выходить из ситуаций, напоминаю­щих холодную войну, но также относиться к ним уважительно, с ритуальным почтением независимо от того, нравятся они или не нравятся. Фактически речь идет о феномене священного, лежащего в основе социальных порядков¹. Индивидуальные выигрыши часто оказываются мнимыми, а победы — пирро­выми. Вообще, в повседневной жизни победить мало, нужно заслужить моральное одобрение своих действий.

В книге «Ритуал интеракции» упоминаются наблюдения за игроками в казино Лас-Вегаса. Социальное действие связывается

' Goffman Е. Interaction ritual: Essay on face-to-face behavior. P. 260—262. ' Ibid. P. 237.

Гофманом с намерением «попытать случай»; люди действуют с непредвиденными последствиями; игроки делают ставки, пытаясь взять куш, и т. п. Аналогичный жаргон использован Гофманом в книге «Стратегическая интеракция», где обсужда­ются различные типы «движений» игроков, от «нечаянных» и «наивных» жестов до «управляющих движений», осуществляе­мых для того, чтобы повлиять на игру, а также «обнаруживаю­щих движений», цель которых — выявить «управляющие движе­ния». Дополнительно могут разыгрываться и «контруправляющие движения». Все эти «исполнения» свидетельствуют о том, что само «действо» игры важнее выигрыша, игроки получают возможность продемонстрировать «характер» и хотя бы нена­долго избавиться от рутины. Гофман замечает, что в современ­ной жизни не так уж много ситуаций, где люди могут проявить свои моральные качества, следовательно, добропорядочный человек вынужден воздерживаться от экстремальных сегмен­тов социальной жизни. Тем самым он теряет сопричастность высокому — социальным ценностям, которые конституируют­ся уже не повседневностью, а «фабриками грез»: телевидением, кинематографом, литературой¹. Открывая прямой доступ к возвышающему нас обману, казино помогает обрести новую юность, дарит переживание мгновенного риска, удачи и кра­сивой жизни. Пафос казино заключается не в наивной вере игроков в удачу, а в развертывании ритуального действа. В дальних углах казино, где стоят пяти- и десятицентовые авто­маты, люди доказывают смысл жизни только самим себе. «Вы­брошенный из общества человек может вставить монетку в машину, чтобы показать другим машинам, что у него еще ос­тались социально одобряемые качества. Эти мгновенные об­наженные спазмы социального «Я» происходят у последней черты, но и здесь мы обнаруживаем действие и личность»². Метафора игры позволяет, таким образом, найти способ про­тивостоять этому миру.

Доверие (trust)

Гофман определял социальные правила как лежащие в ос­нове поведения невидимые коды. Прежде всего, они выпол­няют функцию ограничителей. Правила разделяются на сле-

дующие оппозиции: (1) субстантивные и церемониальные; (2) симметричные и асимметричные; (3) регулятивные и кон­ститутивные. Субстантивные правила (например, правила до­рожного движения) описывают нормы поведения, а церемони­альные правила одновременно регулируют и конституируют структуру социального взаимодействия, обычно в виде фоно­вых допущений. Симметричные правила свойственны отноше­ниям равных, а асимметричные характеризуют отношения власти. Нередко правила предстают как взаимные обязатель­ства и ожидания. Даже формально кодифицированные прави­ла содержат неявные предположения, необходимые для уста­новления смысла правил. Так формулируется проблема «сле­дования правилу», которая активно обсуждается в аналитичес­кой философии: чтобы знать правило, надо знать правило при­менения правила. В президентском послании Американской социологической ассоциации Гофман писал: «Действие поряд­ка интеракции можно рассматривать как систему соглашений, подобных правилам игры на корте, правилам дорожного дви­жения или синтаксису»¹. Из всех видов правил наибольший интерес, по Гофману, представляют церемониальные правила, казалось бы чистые условности². Взятые сами по себе, они не имеют смысла, но без них не имеют смысла субстантивные правила. Именно в церемониальных правилах приоткрывается смысл порядка взаимодействия, из них созданы «фабрики до­верия». Например, жесты могут ошибочно считаться семанти­чески бессодержательными, а на самом деле они самые насы­щенные из всех знаков поведения³. Гофман различает два эле­мента церемониальных правил: почтительность (deference) и манеру (demeanor). Первое правило может быть любым знаком воспризнания, выраженным посредством ритуала, второе оз­начает способность индивида соответствовать требованиям перевоплощения в участника взаимодействия. Почтительность и манера совпадают в акте общения и могут быть различены только аналитически. При этом почтительность отличается от подчинения, поскольку последнее означает лишь асимметрич­ное распределение власти⁴. Напротив, взаимная почтитель­ность характеризует «идеальные линии руководства». Почти­-