Добавил:
Upload Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз: Предмет: Файл:
Гофман.Введение. Главы 1-7.doc
Скачиваний:
8
Добавлен:
01.05.2025
Размер:
2 Мб
Скачать
☆

1Так считает Майкл Вольф. Попытка обеспечить целостность кинематографической сцены с одним пер-

.....ажем привела к возникновению рада жестких условностей. Наш герой,

игравшись по нужному адресу, проверяет его правильность по клочку бумаги, поднимает голову, и камера смещается на табличку с номером дома мим именем. Провожая взглядом уходящего друга, наш герой кивает, как бы 1« иомируя: «Да, он уходит».

1 II кино намерения часто демонстрируются еще более экспансивно, в чем,

звуковой, способен отделять слова персонажа, разговаривающего с другими, от немой игры черт, посредством которой посередине такого разговора мы осознаем, что слышим еще и немой монолог одного из персонажей, ясно ощущаем различия между этим монологом и доступной для уха речью. Максимум, что может показать на настоящей сцене актер из плоти и крови, — это лишь неискренность произносимых им слов, и это просто условность, что партнер не замечает неискренность, очевидную любому зрителю. Но в кино крупный план позволяет нам проникать в глубины души, замечая мельчайшие движения лицевых мускулов, которые даже самый внимательный собеседник ни за что не разглядит». См.: Baläzs В. Theory of the film. New York: Roy Publishers, 1953. P. 63. Можно добавить, что и в кино, и на сцене, когда персонаж предстает с измененным прошлым — прием, столь же часто встречающийся в выдуманном мире, сколь редко в мире реальном, — персонаж, как правило, будет уделять пристальное вни­мание тому, чтобы периодически прокалываться перед зрителями и в то же время эффективно поддерживать легенду по отношению к другим действую­щим лицам. И опять эта двойственность образа создается с целью поддержа­ния целостности восприятия, то есть непрерывности следования поворотам сюжетной линии. Аналогичным образом, как указывает Уэйн Бут, если одному персонажу предстоит лгать другому, драматургу нужно сначала ре­шить, следует ли публике знать об этом. И если это действительно так (что чаще всего бывает), то ложь должна быть изображена таким образом, чтобы публике было понятно, что данный персонаж лжет. См.: Booth W. С. The rhetoric of fiction. Chicago: University of Chicago Press. 1961. P. 64. Например, мы, зрители, принимаем за чистую монету забавную сцену, где жена лжет своему мужу, — муж обманывается, а мы нет — мы, едва знакомые с этой женщиной.

* Балаш Бела (1884—1949) — венгерский теоретик кино, сценарист и киноре­жиссер. — Прим. ред.

рода эффект может быть создан даже тогда, когда два антаго­ниста разговаривают, напрямую обращаясь друг к другу. Когда в сцене участвуют три человека, становится доступным другой ресурс — теневая коммуникация, использование которой вы­тесняет первые два приема. Таким образом, задача поддержа­ния целостности восприятия предполагает переключение с одного приема на другой по мере увеличения количества за­нятых в сцене действующих лиц. Однако по мере выполнения актерами этой задачи публика не замечает, что имел место переход с одного механизма на другой.

Итак, драматические сценарии, рассчитанные на сцени­ческое взаимодействие, допускают вторичную постановку, ин­сценировку второстепенных каналов, а их нормальное функ­ционирование переподчиняется созданию и поддержанию дра­матической целостности и других подобных эффектов. Но здесь обнаруживается, что предмет еще более сложен. Встает вопрос об уровне организации взаимодействия, — вопрос, со­вершенно обычный для синтаксического анализа предложения и достаточно экзотичный при изучении других видов опыта.

Очевидно, что, когда в реальном межличностном взаимо­действии имеет место крупный обман1, обманщики, скорее всего, будут в значительной мере опираться на канал скрытых данных. Посредством теневой коммуникации и физических (барьеров очевидности будут решаться такие организационные вопросы, как вопрос о начале взаимодействия, стратегии поведения на различных его этапах и т. п. Происходит сдвиг по I равнению с тем, что обычно передается по побочным каналам сообщения (трекам). То же самое происходит и в сценических постановках в режиме реального времени. По всей вероятноятности, то, что до сих пор описывалось как непрофильное исполь­зование побочных треков в сценическом взаимодействии, играет лишь внутри отдельного драматического события. Если же переключиться на более высокий уровень организации, то есть когда в фокус анализа попадает регулирование всей постановки, то обнаруживается (как и в случае с махинациями в реальной жизни), что канал скрытых данных должен нести в себе направляющие сигналы, главным источником которых выступает конечно же, суфлер. Действительно, этот канал должен, в частности, нести информацию о приготовлении к каждому сле­дующему эпизоду: «актерам приготовиться к выходу» перед их выходом; и они уже стоят наготове за кулисами, ожидая своего выхода; то же самое вполне реалистично делает сообщник, переходя к очередному эпизоду уличного мошенничества.

В конце концов, вопросы общей организации представления касаются исполнителей, создающих персонажи, а не самих персонажей. Персонаж не может забыть свои слова. Такого в жизни не бывает. Максимум, что можно сделать, — это забыть свое имя, сегодняшнее число и т. п., причем эта забывчивость моментально становится частью роли. Аналогичным образом человек не может опоздать со своим выходом. Человек может просто опоздать, но это совсем другое дело. Опоздав, можно отчитаться, извиниться и получить извинение, и эту коррекционную работу не нужно лихорадочно встраивать в сценарий, потому что сценария нет. И только те люди, чье появление в про го определенный момент прописано в сценарии, который i их появлением не заканчивается, могут пропустить свою реплику, — это сценические исполнители, участники формализо­ванных ритуалов и мошенники.

' Предполагающий участие нескольких заговорщиков и погружение обманы-пигмого в полноценную иллюзорную реальность. — Прим. ред.

Сценические постановки, таким образом, предполагают модификацию каналов коммуникации, присущих внесцени-ческой деятельности. Смысл этих модификаций уяснить не­возможно, не расчленив их. Здесь присутствуют два разных уровня или порядка, две различные системы координат, два разных элемента театрального фрейма. Один относится к ис­полнителям, другой — к персонажам сценического взаимодей­ствия. Чтобы дальнейший анализ был плодотворным, материал должен сначала быть разведен по этим двум осям. Едва замет­ное движение глаз, которым один исполнитель подсказывает другому, что у того съехал парик, — это самая настоящая ре­марка в сторону, структурная модель тех смыслов, которые тому же самому человеку, но находящемуся в образе, прихо­дится изображать нарочито преувеличенными жестами и ми­микой.

IX

На мой взгляд, тот факт, что основной поток деятельности может транспортироваться с помощью каналов, организующих зафреймовые действия, обеспечивает вариативность воспроиз­водства разного рода выдумок: каждый зафреймовый канал может быть сыгран, инсценирован, то есть использован с су­щественным расширением исходной пропускной способнос­ти. Но это не все. Например, сатира и юмор предполагают возможность того, что подчиненные, второстепенные каналы сами становятся объектом внимания, частью основной сюжет­ной линии. Аналогичную ситуацию можно наблюдать, когда Харди «тайно» переговаривается с Лаурелом в беспрецедентно открытой манере или когда имитируются старые немые филь­мы и выделенным каналом перед нами проходят картинки из провинциальной жизни.

Эти факты настораживают нас в том отношении, что фрей-мирование не столько отделяет релевантное от нерелевантно­го, сколько открывает возможность разнообразия. Разные люди обладают разной способностью к восприятию изменений в исходном определении ситуации. Эти изменения придают целому отрезку деятельности звучание, отличающееся от схемы восприятия, предписываемой базовым определением. При этом ситуация каким-то образом не становится бессмыс­ленной, не происходит и дезорганизации восприятия, отсле­живаются именно эти систематические смещения, смысловые провалы заполняются соответствующим материалом, и при всем этом сохраняется вовлеченность в сюжетную линию. В свете изложенного будет полезно рассмотреть дополнительные различия между сценической деятельностью и ее двойниками в реальной жизни.

Известно, что в разные века и в разных культурах сцени­ческие стили существенно различаются по реалистичности декораций, а также по однородности изображения реалистичес­кого. (Например, сообразные представляемой эпохе костюмы являются сравнительно недавним изобретением театра1.) И конечно, одни элементы должны быть в буквальном смысле реалистическими, например сигареты, а другие, такие, как стены и окна, — нет2. При этом смешение настоящих и ненастоящих предметов не затрудняет восприятия.

Как бы ни варьировалась реалистичность отдельных эле­ментов сценических декораций, можно, по крайней мере, го­

Евпропейскому театру понадобилось примерно три четверти века, чтобы ценностью принять очевидную идею (впервые высказанную Маклином в 1773 году), что в исторической пьесе костюмы должны соответствовать нюхе и персонажам спектакля. Режиссеры XX века ставят «Гамлета»другие классические пьесы с современными костюмами и в современной обстановке и выдают это за смелый эксперимент. Однако "современное платье" плюс исходный сценарий вплоть до второй половины XVIII века воспринимались i и непререкаемая сценическая конвенция. И только между 1810-м и 1850 i..нами постепенно начала устанавливаться историческая точность». См.: MncGovan М. Golden Ages of the theater. New York: Anckor Books, 1957. P 109-110.

По-видимому, то же самое характерно и для незападного сценического искусства. М. Горелик пишет о китайской драме следующее: «В этом, на первый взгляд, крайнем конвенционализме при ближайшем рассмотрении обнаруживается множество иллюзорных элементов. Когда персонажи находятся в лодке, нет никакой лодки, но есть качка и весла для гребли. Когда персонаж едет верхом на лошади, то нет никакой лошади, а есть движения всадника, очень похожие на движения при настоящей езде верхом. Нищий может носить шелковые лохмотья, но они будут все равно лохмотьями по сравнениями с костюмами других персонажей. Присутствует огромная дифференциация в костюме и макияже, то есть гардероб позволяет максимально Приблизиться и к доспехам генералов, и к монашеским рясам, и одеждам мадаринов. Столы и стулья используются не символически, но в соответствии их обыденным назначением. Веера, мечи, луки и стрелы, барабаны, флейты, чайники используются сценическими персонажами так же, как и в жизни. Невозможно провести границу между предметами, которые используются символически, и теми, которые используются по назначению. В последние годы под влиянием западной драмы количество предметов, используемых по прямому назначению, резко возросло, в театре появились рисованные

i орации, а женские роли, исполняемые прежде актерами, стали исполнять и |рисы». См.: Gorelik М. New theaters for old. New York: Octagon Books, 1975. P. 60.

ворить о неизменности физической дистанции между артиста­ми и аудиторией. О кино этого сказать нельзя. С тех пор как Д. Гриффит шокировал публику крупным планом, мы научи­лись не терять нить при резких и быстрых сменах углов зрения и расстояний примерно так же, как в обычной жизни мы ис­пользуем перспективу, обеспечивающую постоянство размеров и формы объектов независимо от расстояния и угла зрения. В немом кино специально замедляются субтитры (чтобы каждый успевал их прочесть), охватывающие только часть событий, тот минимум, который необходим зрителю для сохранения целост­ного восприятия. Письменная речь [в кино] делится на два вида: «титры целостности», включающие редакторские замечания по ходу всего действа (в комедии — игривость и иронию), и «титры говорения» — фрагменты диалогов. Впрочем, кинозритель не испытывает никаких трудностей в том, чтобы объединить со­общения из разных дорожек в единый сигнал1.

В кино вообще и в немом кино особенно трек скрытых данных, как уже отмечалось, используется для передачи сю­жетной линии, а актеры становятся в значительной степени машинами по немой демонстрации чувств, — немой не только потому, что до тридцатых годов в кино не было звука, но также потому, что если разные персонажи обладают разным уровнем информированности, то за спиной простофили обязательно совершаются «тайные» телодвижения. Наиболее радикальным средством реорганизации потока впечатлений выступают дей­ствия и слова, доносимые до персонажа недобрым тоном, с разной степенью угрозы, осведомленности и т. п. Их цель — сообщить или напомнить аудитории, «что происходит» даже тогда, когда некоторые персонажи еще пребывают в «неведе­нии». Сюжетные или вспомогательные предсказания развития событий выражаются точно так же2. (Это происходит так, как если бы персонажи вдруг начали осознавать, что находятся в

1 Эта гибкость, конечно, имеет свои пределы, сильно варьирующие в зависи­мости от «вкуса» и «изощренности» входящего материала, на что, сам того не зная, указывает Б. Балаш: «Фильм может вызывать у зрителя мысли, но не должен проецировать на экран уже готовые мысли-символы, идеограм­мы, которые имеют четкий, конвенционально-определенный смысл, как вопросительный и восклицательный знаки, крест или свастика; все это просто примитивное пиктографическое письмо, иероглифы, которые и менее удобны, чем наш алфавит, и определенно не являются искусством». См.: Baläzs В. Op. cit., 1953. Р. 129.

предсказуемом мире — на самом деле они единственные, кто находится именно в таком мире, — поэтому они молчаливо отмечают для себя дурное предзнаменование.)

Разумеется, экстернализация — не единственный способ ориентирования в видеоматериале. Несомненно, самым важ­ным инструментом является здесь сама камера, которая, пере­ходя от одного объекта к другому, ведет за собой зрителя, заставляя его подробнее рассмотреть ту часть сцены, которой режиссер предписал быть разоблачающей, которая содержит следующую порцию информации, необходимую для поддержа­ния осмысленности развивающихся событий. (Менее приче­санную версию этого явления можно наблюдать в телевизион­ных ток-шоу, когда говоривший может закончить свою речь раньше и^ замолчать до того, как камера перейдет на другой объект, а кто-то может попытаться говорить раньше, чем по­падет в камеру, и тем самым разрушить создаваемую иллюзию естественного потока действий.)

Еще одним примером фреймовых приспособлений для ори­ентации в драматическом действии (и примером гибкости фрей­ма) выступают приемы, с помощью которых создается и поддер­живается социальная идентичность персонажа. Иностранцы в американских фильмах редко говорят на своем родном языке. Имеете него используется английский, но с соответствующим акцентом». Здесь акцент означает иностранность1. (Французы, немцы, русские и итальянцы, скорее всего, будут говорить со своим акцентом; выходцы из государств более мелких и менее известных будут говорить с неким обобщенным иностранным акцентом.) И хотя легко представить, что иностранцы будут ис­пользовать фонетически искаженную версию английского языка I разговоре с англоговорящими персонажами (что не противо­речит естественному порядку вещей), акцент будет использовать­ся и в сценах, когда два иностранца разговаривают между собой и вокруг нет англоговорящих персонажей. А для этого нет никаких естественных оснований2. Хотя очевидно, что у

Также обозначается и классовая принадлежность. В американских фильмах •хороший» нью-йоркский или новоанглийский акцент с готовностью будет распознан в качестве признака британского происхождения. В английских постановках греческих пьес для обозначения греков-представителей рабо­чего класса будет использован кокни, а для обозначения греков из высших слоев — нормативное произношение выпускников частных школ и престижных университетов. — Прим. ред.

' Американский фильм «Французские связи» содержит более взвешенный Грюк: двум французам, по сценарию обладающим высоким уровнем английской языковой компетентности, позволяется разговаривать друг с другом на французском, а в субтитрах идет английский перевод. Эта сцена представля­ет собой хороший пример того, насколько неестественными являются заго­товки, призванные создавать реалистичный естественный эффект. В не­скольких более ранних фильмах использовался тот же прием. 1 Уайлдер Торнтон (1897—1975) — американский писатель,— Прим. ред.

зрителя этот прием не вызовет никаких трудностей в понимании. Ау­дитория систематически превращает акцент в иностранную речь. Интересно, что в комиксах и другой печатной продукции тот же эффект иногда достигается написанием слов с исполь­зованием графики, типичной для родного языка иностранного персонажа. Здесь мы имеем дело с условностями, сопровож­дающими преобразование печатного текста в рукописный. Ис­ходным текстом здесь является иностранная речь иностранца; акцент является кинематографической трансформацией, а стилизованный шрифт — ее печатной разновидностью.

Итак, сценические постановки учитывают возможность манипулирования фреймовыми условностями, а поскольку эти условности глубоко проникают в организацию опыта, то любой метод, в той или иной степени ориентированный на поддержание вовлеченности аудитории, не может не принести результата.

Следует отдать должное способности современных театра и кино генерировать многочисленные изменения, каждый раз угадывая, какую реакцию публики вызовет данное изменение. Например, в пьесе «Наш городок» Торнтон Уайлдер1 воскре­сил роль оратора: автор передовиц в местной газете сидит на краю сцены и, озвучивая время от времени заголовки, опосре­дует связь между игровым миром и аудиторией. В фильме «Элфи» дается более современная версия этого эффекта: с по­мощью приемов монтажа (комбинированная съемка, врезки) герой выходит из тела персонажа, и, в то время как действие продолжает развиваться, он, оставаясь персонажем, напрямую обращается к аудитории. Таким образом до зрителей доводятся две параллельные реализации одного и того же героя. В пьесе Алана Эйкберна «Как же любит вторая половина» две супру­жеские пары, находясь одновременно в одних декорациях, как будто не замечают супругов из другой пары (хотя жена из одной пары может звонить по телефону мужу из другой пары). И опять автору все сходит с рук.

Очевидно, что условностям, в соответствии с которыми персонажи могут действовать относительно друг друга в оп­ределенного рода драмах и тем самым завладевать вниманием Публики, присуща большая гибкость. Нашу способность при­нимать эти условности хорошо иллюстрируют приемы подготовки публики к восприятию спектакля в кукольном театре.

К примеру, надеваемые на руку куклы вытворяют на сцене множе­ство действий, которые могли бы показаться совершенно неестест­венными, не будь они помещены в категорию «условности». Так, куклы появляются и уходят со сцены через пол, загребают предметы обеими руками вместо того, чтобы взять одной рукой; это могут быть животные, которые разговаривают и одновременно берут зу­бами какой-нибудь предмет; у них может быть рот с губами, которые не двигаются во время разговора, а может и вовсе не быть рта; когда они поворачивают голову, поворачивается все тело; они бьются головой об пол для создания экспрессии или выражения крайнего возбуждения; у них нет ног, и они не могут сидеть; по сцене они двигаются бесшумно и иногда с невероятной скоростью; они могут говорить одновременно, перебивая друг друга, и при этом демон­стрируют хорошее взаимопонимание; они могут вообще ничего не говорить и при этом делать вид, что общаются с другими куклами или со зрительской когортой. Казалось бы, любое из этих действий может повергнуть публику в ужас или замешательство. Однако по­скольку они подчинены сценическим условностям, их превращение из странных действий в действия, кажущиеся обыкновенными и содержательными, происходит еще до начала спектакля1.

Следует указать еще на один аспект организации фреймов. Поддвергнув рассмотрению использование связок в литературных произведениях, можно заметить, что одной идентификации говорящего достаточно для того, чтобы приписать ему целый фрагмент текста до реплики следующего говорящего. (По крайней мере, это справедливо в отношении текста, где присутствует прямая речь.) Нам кажется естественным отождествлять нефиксированное количество следующих друг за другом высказываний с одним говорящим, останавливаясь только и и да, когда мы наталкиваемся на новую связку или начина­ется повествование (не диалог). Нечто подобное происходит с

1 Дж Хэнк добавляет в этой связи: «Китайский театр теней иллюстрирует <" обенно интересную сценическую конвенцию. Поскольку фигуры в театре м ней плоские, их обычно показывают в профиль. Это ставит уникальную проблему перед кукольником, когда ему необходимо по какой-то причине рмшернуть куклу в другую сторону. Конвенция допускает в этом случае Простой разворот плоской картонной фигуры вокруг своей оси. Аудитория все время видит, как тень персонажа на мгновение исчезает с экрана, а потом появляется вновь, обращенная в противоположную сторону. Подоб­ный маневр зрителей ничуть не смущает». См.: Hanck G.L. Op. cit.

субтитрами в немом кино, где одна надпись может распростра­няться на целый эпизод.

В литературных диалогах обнаруживается нечто большее, чем чередование высказываний и, соответственно, говорящих. Часто автор распространяет на героя эффект действия, только что произведенного другим персонажем. Как и в кино, реакция может быть двух видов. Первое — это «регистрация» или «прием» сообщения. В ответ на замечание Мэри Джон может «испугаться, отпрянуть, замяться, остаться внешне спокой­ным, оказаться застигнутым врасплох, успокоиться» и т. п. Второе — демонстрация намерений или (в более законченной форме) ответное действие.

При рассмотрении диалога обнаруживается, что ответом персонажа на произведенное другим в порядке очереди дейст­вие может выступать: (1) только «прием»; (2) только ответное действие; (3) двухступенчатый процесс, который начинается с «приема», а затем плавно перетекает в ответное действие:

1. Джон застыл как вкопанный. Мэри едва сдерживала улыбку.

2. — Почему? Почему сейчас? — взмолился он.

— А почему бы нет? — ответила ему жена.

3. Лицо его побледнело. Голос задрожал:

— Пожалуйста, не делай этого. На этот раз она улыбнулась.

— Бесполезно, — сказала она и вышла из комнаты. Происходит ли одно- или двухступенчатый процесс, для

нас он будет длиться ровно до тех пор, пока «ход» не перейдет к другому персонажу, как будто этого уровня сложности доста­точно для того, чтобы успеть вписать в эти несколько строк зрелую личность. Смысл всего этого заключается в том, что, несмотря на то, что в результате создается совершенно правдо­подобное и часто весьма «реалистичное» впечатление, само вза­имодействие изображается очень ущербно. Ответ участника — эмоциональный и поведенческий — целиком ориентирован на ограниченную во времени и пространстве сцену, предусматри­вается упрощенное, холистическое прочтение этого ответа на ситуацию1. В то же время сама «ситуация» претерпевает измене­

1 Приняв в качестве элементарного драматического действия «прием» сооб­щения и/или «ответное действие», выражаемое в границах от перемещения «хода» к данному участнику до его передачи обратно, можно увидеть парал­лель с шоу, коим являются матчи по реслингу. С той только разницей, что в реслинге прием осуществляется всем телом, а не только лицом и руками, а

ответ представляет собой сокрушительные гладиаторские удары, вместо слов и выразительного перемещения по сцене. Эта параллель не случайна, по­скольку именно показательные бои дают нам ряд полезных категорий для инализа трансформированного социального взаимодействия.

ния после каждого действия участника подобно тому, как после каждого хода меняется позиция на шахматной доске.

Еще один аспект гибкости поднимает проблему навыка. Примечательной особенностью постановки является то, что, несмотря на огромную разницу в таланте трупп, не говоря уж о «качестве» сценариев, даже плохая пьеса, представляемая плохим составом актеров, может захватить зрителя. В самом деле, в психодраме людям без всякого написанного сценария И без всякой актерской квалификации иногда удаются впечат­ляющие драматические выходы. И это в очередной раз подтверждает высокую способность аудитории настраивать и калибровать восприятия, чтобы оставаться вовлеченными.

В том же ключе следует рассматривать и завзятого театрала, готового посещать разные по степени «серьезности» пьесы — от драмы до сатиры, мистерии, мелодрамы1, бурлеска или паро­

Однако теперь мелодрама встречается только как разновидность фарса или как намеренный архаизм. В том виде, как мы ее определили, мелодрам больше не пишут. Это не отрицает наличия мелодраматических элементов в современном триллере, но чистого жанра больше не существует, а если бы он и был, то для него не нашлось бы зрителя» (ibid, р. 38).

1 Заметка, опубликованная в связи с этим в «Тайм» (Time. 1965. November 26), которая затем была перепечатана уже в качестве рекламной статьи, посвя­щенной повторному показу фильмов о Бэтмене (Date book // San Francisco Chronicle. 1965. December 9), сама по себе является интересным переключе­нием.

2 Наиболее ярким из известных мне примеров в этом отношении является показ в 70-х годах фильмов против наркотиков (например, «Наркотическое безумие»), снятых в 30-40-х годах. В залах повторного показа в университе­тах, по соседству с хиппи, небольшая кучка завсегдатаев тихо включала кинопроектор и в атмосфере прокатывающихся по залу негромких смешков внимала кадрам, описывающим губительные оргии как неизбежное послед­ствие курения травы.

дии на любой из этих жанров, смотреть это все в одном театре и через малые промежутки времени, чтобы полнее почувство­вать разницу. На самом деле одно шоу может содержать эле­менты сразу нескольких жанров и при этом захватывать ауди­торию, как, например, в телесериале «Только вперед!», кото­рый был одновременно и пародией на шпионские шоу, и зло­бодневной драмой. Постановку одного и того же материала, не совершая никаких содержательных изменений, можно в один момент интерпретировать всерьез, а в другой раз как бурлеск, что видно на примере повторного показа в шестиде­сятых годах сериала о Бэтмене, снятого еще в сороковых годах1. Изменения в том, что я выше назвал уровнем изощрен­ности, суть изменения в правилах организации опыта, и эти изменения, если они приняты аудиторией, могут полностью изменить характер восприятия произведения2.

X

Таким образом, мы обладаем естественной способностью выстраивать куски поглощающего нас с головой, яркого, жи­вого опыта из почти театрального взаимодействия персонажей, создаваемых широко различающимися статусами участия и модификациями каналов, или треков. В этой связи можно до­бавить замечание о поведении пациентов в психиатрической больнице, так как именно там можно обнаружить яркие при­меры широко различающихся статусов участия и других эле­ментов фрейма.

Показательно следующее.

1. Пациент, который не разговаривает в повседневном об­щении и стремится уйти с дороги, чтобы не столкнуться с кем-нибудь из персонала, вдруг на танцах, устраиваемых для пациентов, становится разговорчивым и контактным.

2. Пациент, который заикается в обычной речи, но чисто говорит, принимая на себя какую-либо роль в психодраме (как и сценический актер, обычно заикающийся, может переставать заикаться, когда ему приходится произносить текст с акцентом).

3. Пациент, который манерничает и которому все время что-то мерещится во время обычного разговора, но вполне здраво и с большим успехом исполняет главную роль в теат­ральной самодеятельности.

4. Пациентка, которая обычно замкнута и не отвечает на попытки завязать беседу, но реагирует на письменные и устные обращения на ее родном языке.

5. Пациент, разыгрывающий сцены с участием лиц, кото­рых нет в живых, но так, что слушатели явственно ощущают, что он играет для них.

Теперь, глядя на эти причудливые формы поведения боль­ших, мы уже не считаем их такими уж необычными, поскольку то, что лежит в их основе, — всего лишь нетипичные фреймо­вые практики, которые, вероятно, достаточно легко освоить, по, будучи освоенными, они генерируют цепочку безумных действий. И поскольку миры создаются посредством поддер­жания условностей, их можно попытаться разрушить отказом следовать этим условностям. Фреймы, таким образом, позволяют генерировать безумное поведение и увидеть, что оно не такое уж и безумное.

А теперь можно пойти дальше и попытаться увидеть (это Я И собираюсь сделать в последних двух главах), что же дейст­вительно происходит в повседневном взаимодействии и что означает на языке здравого смысла «настоящая жизнь».

133