1 Имеется в виду многоступенчатая анафора: повторение предыдущего текста в последующем. Этот прием используется, например, в стихотворении «Дом, который построил Джек». — Прим. Ред.

& Co., 1937. P. 3.

Обращаясь к проблеме рефлексивности и утверждая, что обыденный язык вполне адекватен предмету обсуждения, я в то же время не считаю, что лингвистические описания исклю­чают другие аспекты темы. Полное, непосредственное и пос­ледовательное методологическое самосознание ориентировано на рефлексивную проблематику и избегает предметных иссле­дований. Поэтому в ходе изложения я буду брать в кавычки слова, употребляемые в особом смысле, хотя кавычки обычно используются для самых разных целей¹. Кавычки, по всей ве­роятности, имеют непосредственное отношение к проблеме фреймов, и контекст их употребления автоматически обеспе­чит моим читателям и мне единое понимание предмета обсуж­дения, хотя мы можем оказаться неспособными к экспликации исследовательских задач. Аналогичная постановка вопроса предпринята в философии обыденного языка. Я знаю, что по­стоянное «овитгенштейнивание» ключевого термина «реаль­ность» придает ему некоторую легкую многозначность, но про­должаю настаивать на том, что тщательное исследование по­степенно приведет нас к пониманию основ, порождающих эту многозначность, и что слово «реальность» как само собой ра­зумеющееся можно принимать до тех пор, пока есть возмож­ность установить, чем занят тот, кто говорит о «реальности».

Еще одно предостережение. Имеется немало веских осно­ваний усомниться в развиваемом мной подходе. Я бы и сам усомнился, если бы не был его автором. Этот подход слишком книжный, слишком общий, слишком далекий от полевой ра­боты, чтобы претендовать на нечто большее, чем на очередную умозрительную зарисовку. Некоторые проблемы, как будет от­мечено далее, с трудом поддаются анализу с помощью приня­той в книге системы аргументации. Я предлагаю ряд новых терминов, в некотором смысле «фундаментальных», хотя на протяжении многих лет это делают без особого прока и другие авторы. В то же время некоторые сюжеты будто сами напра­шиваются в мое исследование, и потому мне не терпится дать общее представление об анализе фреймов, даже если другие задачи останутся невыполненными.

Еще одно опровержение авторской позиции. В книге рас­сматривается организация опыта, содержание сознания дейст­вующего индивида, а не организация общества. Я вообще не претендую на рассмотрение главных объектов социологии — социальной организации и социальной структуры. Эти объек­ты весьма тщательно изучались и продолжают изучаться безо всяких фреймов. Мое внимание сосредоточено не на структуре социальной жизни, а на структуре индивидуального опыта. Лично я полагаю общество первичным во всех отношениях, а любое участие в нем индивидов — вторичным, поэтому в данной работе рассматриваются исключительно объекты второго поряд­ка. Это исследование имеет изъян даже в выборе предмета, поэ­тому не нужно искать в книге то, что автор и не предполагал обсуждать. Конечно, рассмотрение природы личностного опыта — а значит, самое серьезное изучение всего, что касается повседневной жизни индивида, — уже предполагает политичёс¹ ки окрашенные импликации, причем консервативного толка. Раз­виваемый здесь подход не улавливает разницы между благополуч­ными и обездоленными классами и, можно сказать, отвлекает внимание от подобных вопросов. Думаю, так оно и есть. У того, кто хотел бы бороться с ложным сознанием и пробуждать в людях их действительные интересы, очень много работы, потому что люди крепко спят. Я же не собираюсь петь колыбельные, а хочу просто-напросто украдкой понаблюдать за тем, как они храпят.

Наконец, замечание относительно используемых матери­алов. Во-первых, в этой книге я делаю то, что делал и в других книгах, — снова анализирую обман, хитрость, жульничество, разного рода зрелища и т. д., много ссылаюсь и заимствую из того, что написано до меня. Я пытаюсь упорядочить свои раз­мышления и выстроить общее изложение. Это — извинения. Во-вторых, в книге широко используются сюжеты из прессы и популярных книг биографического жанра¹. Значение этих данных трудно переоценить. Ясно, что повседневные события не попадают в выпуски новостей из-за своей типичности. Туда попадают только экстраординарные события, да и те подвер­гаются редакторскому насилию со стороны пишущих джен­тльменов

¹ Анализ случайно опубликованных историй (fillers) приводится Роланом Бартом* наряду с описанием литературных «вольностей». См. Barthes R. Structures of fait-divers // Barthes R. Critical essays. Evanston, 111.: Northwestern University Press, 1972. P. 185-195.

* Барт Ролан (1915-1980) — французский литературовед и семиотик. — Прим. ред.

Наше понимание мира складывается до новостных историй, и именно оно определяет, какие сюжеты отберут ре­портеры и как они о них расскажут. «Жареные факты» явля­ются карикатурой на очевидность в силу их интересности; стройность, целостность, самодостаточность и драматизм, присущие этой карикатуре, нимало не соотносятся с фактами повседневной жизни, а если и соотносятся, то весьма топорно. Каждая история — точка, где пересекаются experimentum crucim¹ и малозначимые детали. Это принципиально. Передавае­мые события в полной мере отвечают нашим запросам: мы хотим не фактов, а типизации. Репортажи демонстрируют спо­собность нашего конвенционального понимания справляться с причудливыми крайностями социальной жизни, с дальней периферией опыта. Таким образом, то, что вроде бы мешает познавать мир, оказывается искусно выстроенной защитой от него. Мы тиражируем истории, и они не позволяют миру вы­бить нас из колеи. Я привожу эти истории не для доказатель­ства верности своего анализа, а для прояснения того, как сквозь все редакторские препоны пробиваются наши осново­полагающие убеждения об устройстве мира. Я стараюсь выта­щить из этих историй то, что в них заложено.

Приводимые данные имеют еще один недостаток. Я соби­рал их в течение многих лет, руководствуясь непостижимыми для себя самого принципами отбора материала, которые к тому же менялись из года в год, так что теперь я не смогу их вос­становить, даже если бы очень захотел. Поэтому тут содержит­ся еще карикатура и на систематическую выборку.

Кроме газетных вырезок я использовал другие, не менее сомнительные, документальные источники. Поскольку мое исследование нацелено на рассмотрение опыта как такового, не важно «современного» или какого-то другого, я обращался к мультфильмам, комиксам, романам, кино и особенно к те­атру. При отборе этих материалов у меня также не было ника­ких пристрастий, как и при отборе материалов из прессы. Ко­нечно, я ввожу в оборот источники, которыми пользуются пишущие люди иных профессий, например обращаюсь к ли­тературной и театральной критике современной «высокой» культуры, социологической журналистике, которая пытается прослеживать как поверхностные изменения в рыночном сег­менте повседневного опыта, так и природу общества в целом. Поэтому многое из того, что я говорю об этих материалах, уже не раз сказано известными критиками и журналистами и зна­чительно лучше. Я могу оправдывать свое бесцеремонное втор­жение в чужую область лишь тем, что использую особый ра­курс, в котором не проводятся различия между хорошим и плохим романом, между современной и классической пьесой, водевилем и оперой. Все они одинаково полезны для истолко­вания отрезков жизни. Я цитирую и широко известные, при­знанные шедевры, и незначительные произведения, попавшие в мое поле зрения во время работы над книгой, но не потому, что наделяю эти образцы жанра особой культурной ценностью и знаком высшей пробы. Критики и обозреватели цитируют классику при разборе современных произведений, чтобы по­казать, насколько они значительны и искусны. Я обращаюсь к этим текстам, как и к их критике, исключительно из-за их доступности. В самом деле, они доступны каждому и тем самым образуют нечто вроде общественного фонда знакомого всем опыта, указывая на который, писатель может быть уверен в том, что он известен читателю.

* * *

Это введение. Автор пытается очертить рамки написанно­го. Объяснения, извинения, оправдания нужны для того, чтобы задать общую перспективу последующему изложению, отделить недостатки текста от недостатков самого автора, ибо он надеется, что станет от этого более защищенным, чем он был бы без «Введения»¹. От подобных ритуальных действий нет большого прока. Конечно, подобные усилия могут увенчаться успехом, когда они направлены на осмысление и разъяснение того, как следует читать толстую книгу. Еще больший успех гарантирован предисловию ко второму изданию, уже имевше­му предисловие, ибо в этом случае мы имеем перед собой пример переосмысления переосмысленного.

* * *

А как быть с комментариями к предисловиям? Куда при­ведет автора и его читателя (оратора и его аудиторию) рассмот­рение такой-то темы в таком-то ракурсе? Могут ли коммента­рии исправить пренебрежительно-критичное отношение чита­теля к писанию предисловий как виду деятельности? А если окажется, что автор предисловия заранее и специально заду­мывал его как образец того, что заслуживает пренебрежения и критики, которые оно и вызвало? Будет ли в этом случае пре­дисловие ретроспективно переосмыслено читателем как текст, который в действительности является не предисловием, а лишь не к месту вставленной его иллюстрацией? А если признание в неблаговидных намерениях не убедительно и сохраняется возможность последующего разоблачения? Что тогда?

* * *

Оправдывает ли хоть как-то последний комментарий лег­комысленность моего замысла прокомментировать предисло­вие, как в случае с книгой, посвященной разбору юмора, когда автору могут простить дурные шутки, но не дурно выполнен­ный анализ шуток? Если современный сочинитель прямо по ходу своего романа напишет: «Дорогой читатель, если ты до­брался до этих строк, то наверняка понял, как я ненавижу этого героя» — он сразу же потеряет доверие читателей. А что про­изойдет, если автор напишет, что хотел бы применить этот прием, да знает, что мы ему не позволим?..

* * *

А как быть с дискуссиями о легкомысленности и очевид­ности? Неверно произнесенное слово, я думаю, можно рас­сматривать как пример неправильного произношения. Но может ли автор в своем произведении занять определенную позицию, а затем заявить, что лишь приводил примеры дурно­го вкуса и недостатка утонченности? Должен ли он показать (а если должен, то как), что его заявления не были просто приемом, чтобы с наименьшими потерями выйти из непред­виденного неловкого положения?

* * *

Если бы, выражая благодарность помогавшим мне колле­гам, я бы написал на первых страницах книги: «А вот Ричард К. Джеффри мне не помогал», а потом, на последних страни­цах «Введения», стал бы утверждать, что хотел немного пошу­тить, а заодно и продемонстрировать негласные нормы выра­жения благодарности? Этот шаг был бы расценен как дурная шутка и понят либо как попытка post hoc¹ отказаться от при­тязаний на остроумие, либо как признание в том, что читателю по причинам, которые, может быть, станут понятными впос­ледствии, морочили голову каким-то неизвестным мистером Джеффри. А если, как в данном случае, суть проблемы заклю­чается в том, что во вводной главе обсуждается жанр введений и, следовательно, ее изначально нельзя считать «введением» в прямом смысле этого слова? Что тогда?

Смогу ли я теперь кого-нибудь убедить, что Ричард К. Джеффри мне действительно не помог? Убедительно ли было мое предыдущее предложение? А если бы я употребил сослага­тельное наклонение: «После всего этого, смог бы я убедить вас?..» и т. д. Что тогда? Не превратится ли от последнего комментария мое первоначальное утверждение в иллюстрацию и не окажется ли опять под сомнением участие Ричарда К. Джеффри?