1 The Evening Bulletin (Philadelphia). 1969. November 5.

отнести лжесвидетельство против себя. В данном случае чело­век выступает в двух различных ипостасях одновременно: как фабрикатор ложной порочащей картины и как человек, ею скомпрометированный. Целью самооговора может быть скан­дальная слава, публичная известность. Известно, что получив­шие широкую огласку преступления порождают волну само­оговоров: в военное время легко привлечь к себе внимание признанием в шпионаже¹; заявления женщины в полицию об изнасиловании бывает достаточно для публикации в газете взятых в кавычки выдержек (эти кавычки являются одним из наименее благородных приемов создания фрейма, имею­щихся в распоряжении прессы); люди, занимающие ничтож­ные положения в должностной иерархии, например ночные сторожа, иногда инсценируют признаки вооруженного напа­дения². Крайним предельным случаем является «пожар ради страховки», когда поджог отзовется «золотым дождем». За­метьте, что всякое приукрашивание собственного социаль­ного облика тоже основывается на порождении ложных сви­детельств о себе, но такие фабрикации мы воспринимаем иначе, поскольку они служат конвенционально определен­ным своекорыстным интересам и не являются изображением себя жертвой.

Мы утверждали, что непрямая фабрикация, основанная на подброшенных, сконструированных или публично заявленных доказательствах, позволяет фабрикатору дискредитировать жертву в глазах других. Точно так же все происходит в ситуа­циях, когда обнаружение в ходе расследования, подслушива­ния или передачи конфиденциальной информации третьим лицом фактов, дискредитирующих жертву, дает возможность диктовать свою волю. В этом случае очевидно, что ложные факты наравне с правдивыми могут позволить их обладателю шантажировать жертву, то есть угрожать ей дискредитацией в глазах значимых людей в случае несогласия сделать то, что при обычных обстоятельствах она никогда не сделала бы (напри­мер, отдать деньги, раскрыть тайны своего босса, участвовать в ограблении собственного учреждения и т. д.). Равным обра­зом так преодолевается и несогласие не делать чего-то такого, что в обычных условиях обязательно было бы сделано (напри­мер, разоблачение шантажиста)¹. Такое принуждение (в отли­чие от принуждения под дулом пистолета) срабатывает даже в отсутствие шантажиста, что тактически особенно ценно.

Я уделил столько внимания непрямым фабрикациям по­тому, что они являются мостиком от построенных шулерами игральных домов к жизни простых людей. В повседневной жизни общественный облик, который человек день за днем демонстрирует окружающим, позволяет им делать некоторые выводы о его социальной значимости и моральных стандартах, важной частью которых являются открытость и искреннее признание собственных моральных изъянов. Если удастся по­казать, что одна из этих посылок неверна, то о человеке могут подумать, что он занимает ложное положение, что он позво­ляет, если не поощряет, окружающим жить в ложном мире как минимум в той степени, в какой их представления о нем со­ставляют часть их мира. Таким образом, человеку можно ни­чего не фабриковать — ему можно вообще ничего не делать, — достаточно просто не соответствовать качествам и стандартам

¹ По поводу шантажа см.: Goffman Е. Stigma: Notes on the management of spoiled identity. Englewood Cliffs, NJ: Prentice-Hall, 1964. P. 75-77; Goff­man E. Strategic interaction. Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 1969. P. 73—74. Заметим, что шантаж имеет особое социальное, почти моральное качество: должна быть веская причина, чтобы жертве хотелось скрыть то, что шантажист знает, но если жертва откажется подчиниться угрозе, то шантажист ничего не получит от этой жертвы, идя на ее разоблачение. Дискредитация несговорчивой жертвы хороша лишь для поддержания зна­чимости шантажа в целом, но лично шантажиста может не вдохновить такой вклад в репутацию своего ремесла. Старцы начали угрожать из злости, а злости не место в хорошо налаженном бизнесе несмотря на впечатление о злобности шантажа. Короче говоря, чтобы шантаж работал, шантажист должен своим поведением демонстрировать, будто он все расскажет в случае неповиновения. Но если ему так и не подчинились, смысла рассказывать нет. Чтобы шантаж хорошо работал, шантажист должен убедить жертву, будто он не понимает этой дилеммы. Недавно писали (Hepworth М. Deviants in disguise: Blackmail and social acceptance // Images of deviance / Ed. by Stanley Cohen. London: Pelican Books, 1971. P. 198-199), что сообщник шантажиста имеет прекрасную возможность шантажировать самого шанта­жиста, если, конечно, не дорожит своей репутацией. (Мораль такова: если суждено согрешить, грешить лучше с еще большими грешниками.) Заметим, что шантаж отличается от вымогательства, где под вопрос ставится жизнь и собственность, а не репутация. Громадная система осведомительства, орга­низованная полицией и ФБР, представляет собой интересный случай: пред­полагается, что угроза разоблачения содеянного в прошлом помогает моти­вировать предоставление информации, но в этом случае учреждение, осу­ществляющее угрозу, будет назначать цену за неповиновение.

поведения, которых от него ожидают. Шантаж обычно стро­ится на сокрытии (или фабрикации)¹ волнующих публику тайн, раскрытие которых заставит жертву отвечать перед зако­ном и настроит против нее близких людей. Шантажист, конеч­но же, может черпать власть и из банальной непорядочности. А при той легкости, с которой можно спровоцировать недо­стойное поведение, подбросить ложные улики или дать лож­ные показания, настоящие тайны оказываются ненужными. Результата можно добиться даже тогда, когда жертва никого не обманывала, достаточно представить ее в ложном свете. Поэ­тому единственной причиной, по которой человек может с уверенностью продолжать считать, что окружающие знают, что он играет по правилам, является не то, что он играет по пра­вилам — даже если это и в самом деле так, — а то, что нет никого, кто был бы заинтересован в том, чтобы сфабриковать дискредитирующую его информацию.

IV

До сих пор мы рассматривали только один способ сделать так, чтобы человек потерял представление о том, что происхо­дит в действительности: его можно обмануть с добрыми или дурными намерениями. Более того, мы допускаем, что ослеп­ленного человека легко одурачить, при этом его собственные действия, которые обычно приводят к реалистичной картине мира, только усиливают обман.

Здравый смысл подсказывает, что есть еще одна возмож­ность: человек может обмануться из-за того, что «просто ошиб­ся». Мы допускаем, что деятельность органов чувств человека может препятствовать получению им реалистической картины происходящего, и это извинительно, но лишь при условии, что в его ошибке повинно какое-то специфическое обстоятельство и что человек остается открытым для корректирующей инфор­мации, которую мир (как мы думаем) ему скоро предоставит. (Действительно, вера в то, что истина рано или поздно откро­ется, является основополагающим элементом в космологии

тпадного человека.) Здесь можно говорить об «иллюзии».

Таким образом, существуют обманы и иллюзии.

При размышлениях о благонамеренных и эксплуататор­ских фабрикациях кажется естественным и очевидным, что обманщики и обманутые — разные люди, иначе невозможны ни сокрытие стратегической информации, ни предъявления ложных фактов, да и никакая фабрикация не устоит перед дискредитацией. Но при тщательном рассмотрении иллюзий и обманов приходится отказываться от этой точки зрения.

Есть некоторые основания полагать, что человек разными способами может активно противостоять собственной способ­ности правильно выбирать фрейм и реалистично ориентиро­ваться в мире. В некоторых случаях он может получить помощь в своих неверных построениях со стороны людей, работающих вместе с ним или против него. Иногда у этих людей нет иллю­зий насчет того, что происходит, и они намеренно готовят почву для иллюзий у других. Но без активнейшего содействия со стороны самой жертвы, по крайней мере в данном случае, ее вряд ли удалось бы втянуть в обман. Заметьте, что самопро­извольный уход от реальности чаще всего проявляется только в восприятии, а не в действии, поскольку неадекватное дейст­вие немедленно вызовет корректирующую реакцию со сторо­ны других¹.

Если представлять обман как ложь, намеренно создавае­мую теми, кто не верит в собственную фабрикацию, а иллю­зию — как ошибку, возникающую в результате неверной ин­терпретации, которую никто нарочно не внушал и возникно­вение которой можно объяснить исходя из конкретных обсто­ятельств, то самовнушение или галлюцинацию можно опреде­лить как заблуждение, активно поощряемое, если не целиком произведенное самим заблудшим².

При самообмане в нормальном поведении появляются су­щественные дефекты. Эксцентричное поведение выпадает из фрейма, чего эксцентрик (и часто только он один) упорно не замечает. По некоторым дефектам можно определить транс­формацию, которая влияет на нормальное поведение. Иногда это невозможно.

1. Интересной формой самообмана являются сновидения³. Нет сомнений, что во сне человек сам себя и по собственной ноле обманывает. Особенность сна в том, что даже если глав­ными героями выступают другие, только тот, кто видит сон, имеет привилегию по-разному оценивать происходящее во сне, по-разному вспоминать о нем, быть уверенным в том, что это — сон, пока он снится, и точно знать, когда сон закончил­ся. У сновидений есть и другие интересные особенности. Спя­щий сам должен в некотором смысле играть все драматические роли и, по-видимому, превосходно с этим справляется — эта особенность не получила еще должного рассмотрения. Кроме того, во сне нет конвенциональных ограничений для констру­ирования: сон допускает полную свободу в обращении с ис­ходными моделями, где персонажи могут превращаться друг в друга и находиться одновременно в разных местах. Во всяком случае, трудно себе представить возможные ограничения для сновидений, а потому они являют собой пограничный случай. И все же некоторые условия видения снов очень строги: чтобы увидеть сон, прежде всего надо по-настоящему уснуть; сон можно прервать и, разбудив спящего, показать ему, что это был просто сон, — спящий совершенно беззащитен перед про­буждением. (Своей уязвимостью сны в чем-то сходны с розы­грышами.)

Возникает вопрос об отношении между снящимся миром, то есть внутренней драмой происходящих во сне событий, и несфабрикованной окружающей сновидение обстановкой, куда входят комната, человек, которому снится сон, и так далее.

Ясно, что, когда видящий сон в своем сновидении пред­ставляет комнату, в которой он спит, его представление отно­сится к совершенно другой сфере, чем сама комната. Комната in сна снится, она не существует в пространстве в отличие от комнаты, в которой происходит сновидение¹.

По-видимому, видящий сон не может привнести в снови­дение что-либо, чего в известном смысле нет в нем самом; он должен оперировать следами, накопленными его прошлым. Кое-что накопилось совсем недавно. Кое-что из сновидения будет непосредственно связано с происходящим, поскольку существует справедливое мнение, что сновидение отчасти за­щищает человека от пробуждения при незначительных раздра-