6.4. Фактор религии и диверсионно-террористическая война

Само по себе использование диверсантов-смертников не есть нечто принципиально новое. Достаточно вспомнить знаменитых японских камикадзе. Были случаи использования их и для осуществления актов индивидуального политического террора. В том, что мы бы сейчас назвали крупномасштабной диверсионно-террористической войной, они не участвовали. Только в Ливане массовое использование смертников стало доминирующим способом ведения диверсионно-террористической войны.

Идейным базисом их массовой подготовки стала конфессиональная идеология. Ни классовые, ни даже националистические идеологии не смогли сыграть подобную индоктринирующую роль. Левый радикализм для этого явно непригоден в принципе. Что же касается национализма, то определённым потенциалом для этого он, видимо, обладает. Применительно к ПДС имеет место сочетание национализма и религии ⁴⁰.

Из трёх мировых религий пока только ислам выдвинул идеологическую доктрину, обосновывающую диверсионно-террористическую войну. В первом приближении её необходимость была сформулирована ещё в конце 20-х - начале 30-х годов XX века в работах руководителей организации «Братья-мусульмане» («Аль-Ихван аль-Муслимун»).

133

На этой идейной основе происходило в 1970-х годах развитие движения исламских фундаменталистов (исламистов), которое с самого начала взяло курс на вооруженный политический террор, а затем и диверсионно-террористическую войну.

По мере укрепления позиций исламистов (в том числе и в рамках ПДС) произошло перераспределение ролей между ними и ПДС. Последнее направило свои усилия непосредственно против населения Израиля, по существу сделав выбор в пользу не всеобъемлющей, а ограниченной войны. Подобной переориентации его диверсионно-террористической войны объективно способствовал процесс мирного урегулирования. Была создана Палестинская автономия, ставшая надежным «освобождённым районом», с территории которого удалось даже возобновить партизанские действия, хотя и в меньшем масштабе по сравнению с прошлым.

Инициативу борьбы с «пособниками врага» из числа развитых стран, прежде всего с США, взяло на себя исламистское движение. Операция «Буря в пустыне» возымела триггерный эффект. В глазах исламистов США стали не просто пособником «сионистских банд» (Израиля), а врагом, без серьёзного ослабления которого Израиль не может быть уничтожен. Более того, в трактовке крайних исламистов власть в США находится в руках евреев (известная концепция «Жидомасонского мирового заговора»), от которых они должны избавить американский народ. Всеобъемлющая диверсионно-террористическая война в этом случае превращается в «священную освободительную миссию». В этом своем качестве она органично вписывается в концепцию исламского мессианства.

Апофеозом диверсионно-террористической войны исламистов против США стали события 11 сентября 2001 года. Достаточно хорошо известно, какой политический резонанс они имели, и здесь нет смысла на них останавливаться. Нельзя, однако, не отметить масштабности замысла террористической операции исламистов - одновременный удар по центрам американской политической, военной и экономической инфраструктуры. Хотя в полном объёме этот замысел реализовать не удалось, тем не менее нанесённый ущерб оказался весьма значительным, не говоря уже о психологическом шоке, которому подверглось американское общество.

События 11 сентября побуждают переосмыслить подход, обычно использующийся при оценке эффективности и интенсивности диверсионно-террористической войны. Применительно к этой последней преобладает чисто количественный подход - подсчёт числа диверсий и террористических актов в течение некоторого временного интервала (обычно в неделю или месяц).

134

Соответственно, выделяется низкая, средняя и высокая интенсивность). Само по себе это не может вызвать каких-либо возражений, но при этом встаёт проблема учёта предотвращённых диверсий и террористических актов. Например, в Израиле за первые два месяца 2003 г. было уничтожено или обезврежено 92 палестинских диверсантов-смертников (шахидов) и лишь менее десятка сумели выполнить свою задачу.

По первому показателю эта диверсионно-террористическая война высокой, а по второму низкой интенсивности. Для корректировки можно использовать критерий потерь, однако при применении диверсантов-смертников он слишком зависит от случайных обстоятельств чисто субъективного характера. Как следствие, может иметь место резкая флуктуация уровня интенсивности, а это в свою очередь усиливает неопределенность.

Критерий потерь более надежен при оценке степени эффективности, однако в основном военной, но не политической. Применительно к последней особую значимость приобретают крупные акции и операции, поскольку именно они оказывают наибольшее воздействие на умонастроение политической элиты и общественное мнение, даже если число потерь оказывается не очень большим. Пример «Норд-Ост» в этом отношении достаточно характерен.

Крупные диверсионно-террористические акции и операции порождают атмосферу недоверия в способность государственной власти обеспечить элементарный уровень безопасности. К мелким диверсиям и террористическим актам общественное мнение обычно привыкает, как оно привыкает к дорожно-транспортным происшествиям. Они начинают восприниматься как некое неизбежное зло, даже если потери при этом будут немалыми ⁴¹.

Как правило, до тех пор пока число мелких диверсий и террористических актов не достигает некой «критической массы», их воздействие на политический курс правительства незначительно, а следовательно, и степень политической эффективности диверсионно-террористической войны может быть квалифицирована как низкая. И наоборот, крупные акции и операции зачастую приводили к корректировке и даже полной смене этого курса.

Пожалуй, эталонным примером подобного рода можно считать рейд Ш. Басаева на Будёновск, представлявший собой комбинацию партизанских и террористических действий. Российское правительство по существу в этом случае пошло на капитуляцию.

135

Конечно, в немалой степени такой результат был обусловлен аморфностью российской государственной власти, но есть основания полагать, что и это обстоятельство учитывалось, поскольку было общеизвестным.

Особое место среди других диверсионно-террористических операций, бесспорно, занимают события 11 сентября 2001 г. по всем параметрам, включая и степень политической эффективности. Они привели к серьёзным изменениям внешнеполитического курса США и повлияли на всю мировую политику. Между тем они были лишь эпизодом в той глобальной и всеобъемлющей диверсионно-террористической войне, которую вело на протяжении всех 90-х годов движение исламистов против США. Симптоматично, что только после этих событий президент Дж. Буш признал факт войны («Нам объявлена война»), хотя удары по американским объектам, расположенным вне территории США, имели место и много раньше.

Борьба с исламистами - дело сложное и длительное, поскольку их движение интернационально. Оно имеет достаточно прочные позиции не только в мусульманском мире, но и в ряде западноевропейских государств. Оно хорошо замаскировано, обладает мощной легальной инфраструктурой, которая действует, опираясь на один из основополагающих принципов прав человека - принцип свободы совести.

Несмотря на достаточно высокую автономию его национальных отрядов, движение обладает мощным финансовым спонсором и идеологическим лидером в лице Саудовской Аравии, которая на протяжении всей второй половины XX века была военно-политическим союзником США. Оставаясь таковым, она сейчас превратилась в их идейного противника, претендуя на роль носителя всемирно-исторической миссии ислама, который должен спасти человечество от неминуемой гибели. Таким образом, диверсионно-террористическая война исламистов с США органично вписывается в идейную конфронтацию американского и исламского мессианства ⁴². Каждое из них претендует на роль «спасителя» человечества.

136