XII. Я слышу о Красной Лисице

Прежде чем мы покончили с чисткой каюты, с севе­ро-востока подул ветер; он прогнал дождь, и выглянуло солнце.

Тут я должен сделать отступление, а читателю сле­довало бы взглянуть на карту. В тот день, когда стоял туман и мы разбили лодку Алана, бриг проходил через Малый Минч. На рассвете после схватки мы спокойно стояли к востоку от острова Канна, между ним и остро­вом Эриска, находящимся в цепи Лонг-Эйландских островов. Прямой путь отсюда в Линни-Лох лежал про­ливами Соунд-оф-малл. Но у капитана не было карты; он боялся пустить свой бриг глубоко между островами, и так как ветер был благоприятный, то предпочел обойти Тайри с запада и выйти у южного берега большого острова Малл.

Ветер весь день дул в том же направлении и скорее усиливался, чем ослабевал, а к полудню из-за наружных Гебридских островов появились сильные волны. Наш курс— мы хотели обойти кругом внутренние острова — лежал на юго-запад, так что сначала эти волны ударяли нам в борта, и нас очень кидало. Но с наступлением ночи, когда мы уже обогнули конец Тайри и стали направлять­ся к востоку, волны попадали прямо на корму.

Между тем первую часть дня, до появления волны, мы провели очень приятно; при ярком солнечном свете мы обошли множество скалистых островков. Сидя в каю­те с открытыми дверьми с обеих сторон, так как ветер Дул прямо в корму, мы с Аланом выкурили одну или две трубки капитанского хорошего табаку и в то же время рассказывали друг другу наши истории. Это было для меня тем более важно, что давало возможность немного ознакомиться с горной Шотландией, где мне вскоре пришлось высадиться. В те дни, такие близкие к велико­му восстанию, всякий, шедший через поросшие вереском шотландские горы, должен был знать свой путь и опас­ность, которой подвергался.

Я первый показал пример, рассказав о своем не­счастье, и Алан слушал меня с большим добродушием. Только когда я упомянул моего доброго друга, священ­ника мистера Кемпбелла, Алан вспылил и воскликнул, что он ненавидит всех, носящих это имя.

— Отчего же? — сказал я.— Это такой человек, ко­торому вы можете с гордостью подать руку.

— Я ничего никогда не дал бы Кемпбеллу,— ответил он,— кроме свинцовой пули. Я охотно стал бы пресле­довать весь этот род, как тетеревов. Даже умирая, все-таки дополз бы до окна своей комнаты, чтобы выстре­лить в одного из них.

— Что у вас вышло с Кемпбеллами, Алан? — вос­кликнул я.

— Вот что…— ответил он.— Вы отлично знаете, что я Стюарт из Аппина, а Кемпбеллы долгое время бес­покоили и разоряли моих родичей: они отнимали у нас земли обманом, но мечом никогда! — закричал он гром­ко и ударил кулаком по столу. Но я не обратил на это особенного внимания, зная, что так обыкновенно говорят побежденные.— Было еще многое,— продолжал он,— и все в том же роде: лживые слова, поддельные бумаги, выходки, достойные торгашей, и все под видом законно­сти, что еще больше возмущает порядочного человека.

— Вы так расточительны на пуговицы,— сказал я,— не думаю, чтобы вы могли быть хорошим судьей в делах.

— А,— ответил он, снова улыбнувшись,— расточи­тельность я унаследовал от того же человека, что и пуго­вицы,— то был отец мой Дункан Стюарт, вечная ему память! Он был лучшим человеком в нашем роду и луч­шим солдатом в горной Шотландии, а это то же самое, что в целом мире! Уж мне-то хорошо известно: ведь он сам учил меня. Отец служил в Черной страже, когда ее впервые собрали. За ним, как и за другими джентльмена­ми, ходил паж, который нес его винтовку во время марша. Королю, очевидно, захотелось посмотреть на шотландское фехтование: моего отца и троих других как лучших фехтовальщиков выбрали и послали в Лондон. Там, во дворце, два часа подряд они показывали свое искусство королю Георгу, королеве Каролине, Кумберлэнду и другим, имена которых я не помню. Когда они кончили, король, хотя и был узурпатором, любезно пого­ворил с ними и дал каждому по три гинеи. По выходе из дворца им пришлось пройти мимо домика приврат­ника. Моему отцу пришло в голову, что он, вероятно, первый джентльмен из горной Шотландии, проходивший через эти ворота, и потому следовало бы дать бедному привратнику подобающее понятие об его достоинстве и сунуть ему в руку полученные от короля три гинеи, точно то было его всегдашнее обыкновение. Трое его спутников сделали то же самое. Таким образом, они вы­шли на улицу, не оставив себе ни гроша за труды. Одни говорят, что такой-то первый одарил королевского при­вратника, другие называют другого, но верно то, что это был Дункан Стюарт, и я готов доказать это с помощью шпаги или пистолета. И это был мой отец, да благосло­вит его бог!

— Я думаю, что такой человек не мог оставить вам большого наследства? — спросил я.

— Это верно,— сказал Алан,— он оставил мне пару штанов и больше почти ничего. Вот почему мне пришлось поступить на военную службу. Это всегда будет пятном на моей совести и сыграет скверную шутку со мной, если я попаду в руки красных мундиров.

— Как,— воскликнул я,— вы служили в английской армии?

— Да,— сказал Алан,— но я дезертировал на сторо­ну правого дела при Престонпансе, и в этом еще есть некоторое утешение.

[В битве при Престонпансе в 1745 году шотландцы разбили пра­вительственные английские войска.]

Я с трудом мог разделить его взгляд, считая дезер­тирство непростительным грехом для честного человека. Но, несмотря на свою молодость, я не был так глуп, что­бы высказать вслух свое мнение.

— Боже мой,— воскликнул я,— ведь за это полагает­ся смерть!

— Да,—ответил он,— если они поймают меня, то исповедь моя будет коротка, а веревка длинна! Но у ме­ня в кармане патент на чин, выданный мне французским королем, и это, может быть, защитит меня.

— Очень сомневаюсь,— сказал я.

— Я сам сомневаюсь,—отвечал Алан.

— Боже мой,—воскликнул я,— если вы осужденный мятежник, дезертир и находитесь на службе у француз­ского короля, то что заставляет вас возвращаться сюда? Вы искушаете провидение.

— Ничero,— сказал Алан,— я возвращался сюда каждый год после сорок шестого.

— Что же влечет вас сюда? — спросил я.

— Видишь ли, я тоскую по друзьям и по родине,— ответил он.— Франция — прекрасная страна, что и гово­рить, но я тоскую по вереску и по оленям. Затем у меня тут небольшое дело: я набираю юношей на службу фран­цузскому королю— рекрутов, понимаешь? Это приносит немного денег. Но главным образом я езжу по делу моего вождя, Ардшиля.

— Мне казалось, что вашего вождя зовут Аппин,— сказал я.

— Да, но Ардшиль— глава клана,— отвечал он, хотя его слоза мало что мне объяснили.— Видишь ли, Давид, он царской крови, и носит имя королей, и всю свою жизнь прожил знатным человеком, а теперь его довели до того, что он должен жить во Франции, как бедное частное лицо. Я своими глазами видел, как он, которому стоило только свистнуть, чтобы собрать сорок вооруженных ратников, покупал на рынке масло и нес его домой в капустном листе. Это не только тяжело, но и позорно для нашей семьи и всего клана. А тут его дети, надежда Аппина, которых в той дальней стране надо обучать разным наукам н умению владеть оружием. Арендаторы Аппина должны платить подать королю Георгу. Но сегодня они непоколебимо верны своему вождю, и благодаря этой любви, некоторому нажиму и кое-каким угрозам бедный народ сколачивает вторую подать для Ардшиля. А я, Давид, доставляю ее! — И он ударил по своему поясу так, что гинеи зазвенели.

— Они платят две подати?—закричал я.

— Две, Давид,— сказал он.

— Как, две арендные платы? — повторил я.

— Да, Давид,— сказал он.— Я рассказывал капита­лу другое, но это правда. Меня даже удивляет, как мало давления пришлось на них оказать. Но все это дело моего славного родственника и друга моего отца, Джемса Глэнского, то есть Джемса Стюарта, единокровного бра­та Ардшиля. Он собирает деньги и распоряжается ими.

Тут я впервые услышал имя Джемса Стюарта, кото­рый впоследствии стал знаменитым, когда его вешали. Но тогда я на это не обратил внимания: мои мысли были заняты щедростью бедных гайлэндеров.

— Это благородно! — воскликнул я.— Я виг или почти виг, но все-таки считаю это благородным.

— Да,— сказал Алан,— ты виг, но джентльмен, отто­го ты и думаешь так. Если бы ты принадлежал к прокля­тому роду Кемпбеллов, ты бы скрежетал зубами, слыша это. Если бы ты был Красной Лисицей…

При этом имени он стиснул зубы и замолчал. Я ни­когда не видал такого свирепого лица, какое было у Алана при упоминании о Красной Лисице.

— А кто это— Красная Лисица? — спросил я бояз­ливо, но все-таки с любопытством.

— Кто он такой?— закричал Алан.— Хорошо, я ска­жу тебе. Когда кланы были разбиты под Каллоденом и погибло правое дело, а лошади выше копыт бродили в крови лучших людей севера, Ардшилю пришлось бежать, как оленю, по горам с женой и детьми. Трудное было время, прежде чем мы усадили его на корабль. И пока он еще прятался тут, в вереске, английские негодяи, не будучи в силах лишить его жизни, лишили его прав. Они отняли у него власть и землю, они вырвали оружие из рук членов его клана, владевших им уже тридцать сто­летий, отняли у них даже одежду, так что теперь счи­тается грехом носить клетчатый плед, и человек можег попасть в тюрьму за то, что на нем шотландская юбка. Одного они не могли уничтожить — любви к своему вождю. Эти гинеи служат доказательством. И вот в ка­кое дело вмешивается Кемпбелл, рыжеволосый Колин из Гленура…

— Так вы его называете Красной Лисицей? — спро­сил я.

— Попадись он мне только в руки! — закричал яро­стно Алан.— Да, этот самый. Он вмешивается в эту исто­рию и получает от короля Георга бумаги, но которым становится так называемым королевским агентом в Аппине. Вначале он остерегается и находится в приятель­ских отношениях с Шимусом, то есть с Джемсом Глэнскнм, агентом моего вождя. Но мало-помалу до ушей его доходит то, о чем я тебе только что рассказал: как бедные аппинские фермеры, огородники и стрелки отдают свои последние пледы, чтобы собрать вторую по­дать и отослать ее за море — Ардшилю и его бедным де­тям. Как ты назвал это, когда я рассказывал тебе?

— Я назвал это благородным, Алан,— сказал я.

— А ты немногим лучше обыкновенного вига!— вос­кликнул Алан.— Но когда это дошло до Колина Роя, то черная кровь Кемпбеллов закипела в нем. Он сидел за вином и скрежетал зубами.Как,Стюарт получал кусок хлеба,и он не мог помешать этому? Красная Лисица, если ты когда-нибудь попадешься мне на расстоянии выстрела, пусть сжалится над тобой господь! — Алан остановился, чтобы переварить свой гнев.— Что же он делает, Давид? Он объявляет, что все фермы сдаются в аренду. Он думает о своей черной душе: «Я скоро най­ду других арендаторов, которые заплатят больше, чем все эти Стюарты, и Макколи, и Макробы (это все имена членов моего клана, Давид) и тогда,—думает он,— Ард­шилю придется собирать милостыню на большой дороге во Франции».

— Ну,— спросил я,— и что же произошло?

Алан бросил трубку, которая давно уже потухла, и положил руки на колени.

— Да,— сказал он,— этого ты никогда не угадаешь! Эти самые Стюарты, Макколи и Макробы, которым при­ходилось платить две арендные платы: одну королю Георгу— по принуждению, а другую Ардшилю — добро­вольно, предложили ему лучшую цену, чем какой-либо Кемпбелл из всей обширной Шотландии. А между тем он посылал за арендаторами далеко, до берегов Клайда и до Эдинбурга, приказывал их разыскивать и уговари­вать прийти, чтобы заставить Стюарта умереть с голоду и доставить удовольствие Кемпбеллу!

— Да, Алан,— сказал я,— это странная, но хорошая история. И хотя я и виг, но рад, что он был побит.

— Побит? — переспросил Алан.— Значит, ты мало знаешь Кемпбеллов, и в особенности Красную Лисицу. Побить его? Этого не будет, пока кровь его не оросит холмов! Но, Давид, если наступит день, когда у меня будет время для охоты, то все вересковые заросли Шот­ландии не укроют его от моей мести!

— Алан,— сказал я,— это не по-христиански, да и не умно давать волю своему гневу. Ваши слова не причинят никакого вреда человеку, которого вы называете Лиси­цей, а вам самим не принесут добра. Расскажите мне все, просто все до конца. Что он сделал потом?

— Это ты правильно заметил, Давид,— сказал Алан.— Правда, что это, к сожалению, не принесет ему вреда! И если бы не твои слова о христианстве, о кото­ром я совершенно другого мнения— иначе я не был бы христианином,— то я во всем с тобой согласен.

— Каково бы ни было ваше мнение,— ответил я,— всем известно, что христианство запрещает мстить.

— Да,— возразил Алан,— сразу же видно, что тебя учил Кемпбелл! Свет был бы очень удобен для них и подобных им, если бы не существовало молодцов с ору­жием за кустами вереска! Но это к делу не идет. Вот что он сделал…

— Да,— сказал я,— расскажите это.

— Итак, Давид,— продолжал он,— не будучи в со­стоянии отделаться от верных простолюдинов честным путем, он поклялся, что отделается от них другими сред­ствами. Ардшиль должен умереть с голоду— вот чего он добивался. А так как те, что кормили изгнанника, не хотели отказаться от аренды, то он решил прогнать их правдой и неправдой. Для этого он послал за стряпчими, бумагами и солдатами. И наш добродушный народ должен был уложить свои пожитки и убираться из домов своих отцов, прочь из страны, где все они были вскормле­ны и вспоены и где играли еще детьми. И кто же насле­дует им? Босоногие нищие! Королю Георгу остается только вздыхать о своей аренде. Он может обойтись и без нее и сократить свои потребности — какое дело Рыжему Колину? Его желание — повредить Ардшилю. Если он сможет унести пищу со стола моего вождя или отобрать последнюю игрушку из рук его детей, он отпра­вится к себе домой, воспевая Гленур!

— Дайте мне сказать слово,— вступился я.— Будьте уверены, что если податей собирают меньше, то, значит, правительство тоже в этом замешано. Это вина не Кемпбелла, а правительства. И если бы завтра убили этого Кемпбелла, какой был бы толк? На его место не­медленно назначат другого агента.

— Ты славный малый в сражении,— сказал Алан,— но в тебе говорит кровь вигов!

Он был со мной довольно ласков, но в его презри­тельном тоне чувствовалось столько гнева, что я счел за лучшее переменить разговор. Я выразил свое удивление тому, что в то время, как горная Шотландия была навод­нена войсками и охранялась как осажденная крепость, человек в его положении имел возможность ездить взад и вперед, не боясь ареста.

— Это легче, чем ты думаешь,— сказал Алан.— Обна­женные склоны холмов все равно что сплошная дорога: если в одном месте стоит караул, обходи другой сторо­ной. Кроме того, много помогает вереск. И везде есть дружеские дома, хлевы и стога сена. Да, кроме того, когда говорят, что страна покрыта солдатами,— это не более как простая фраза. Солдат покрывает ровно столько места, сколько прикрывают подошвы его сапог. Однажды я удил рыбу в то время, как на противополож­ном склоне стоял часовой, и поймал прекрасную форель; а в другой раз сидел в кустах вереска в шести шагах от другого солдата и по его свисту научился славной песен­ке. Вот этой,— сказал он и просвистел мне мотив.— А кроме того,— продолжал он,— теперь не так скверно, как было в сорок шестом году. Теперь горные страны умиротворены, как говорят красные мундиры. Не мудре­но, если во всей стране, от Кантейра до мыса Резса, не осталось ни шпаги, ни ружья, кроме тех, которые осто­рожные люди запрятали в солому на крышах! Но мне хо­телось бы знать, Давид, как долго это будет продолжать­ся. Можно подумать, что скоро конец, раз такие люди, как Ардшиль, находятся в изгнании, а люди, подобные Крас­ной Лисице, сидят, попивая вино, и угнетают бедных. Но трудно решить, что народ может выдержать, а чего— нет. Иначе, почему это Рыжий Колин разъезжает по моей бедной родной стране и не находится храброго ма­лого, чтобы всадить в него пулю?

С этими словами Алан погрузился в задумчивость и долгое время сидел грустный и молчаливый.

К характеристике моего друга прибавлю еще, что он был очень искусен в игре на всевозможных инструментах, но в особенности на флейте; что он был известным поэтом на своем родном наречии; прочел много книг, как фран­цузских, так и английских; был метким стрелком, хоро­шим рыболовом, отлично владел как кинжалом, так и шпагой. Его недостатки были сразу заметны, и я уже узнал их все. Худшим из них была ребяческая наклон­ность обижаться и набиваться на ссору. Со мной он сдерживался, помня о том, как мы вместе боролись в капитанской каюте, но потому ли, что я хорошо защищался, или потому, что я был свидетелем его собственной доблести— этого я не могу сказать. Вообще же он очень лю­бил храбрость в других, но более всего восхищался ею в Алане Бреке.