XVIII. Мяч

На следующее утро я из судейской комнаты, где ни­кто не мог меня видеть, выслушал решение присяжных и приговор суда над Джемсом. Я совершенно уверен, что верно запомнил слова герцога. И так как эта знаменитая речь послужила предметом споров, я лучше передам ее в своем изложении. Сославшись на сорок пятый год, гла­ва Кемпбеллов, заседая в суде в качестве председателя, в следующих словах обратился к стоявшему перед ним несчастному Стюарту.

— Если бы ваше возмущение не было безуспешным, то вы могли бы предписывать законы там,где теперь вы­слушиваете приговор. Мы, ваши теперешние судьи, были бы судимы в одном из ваших шутовских судов. И тогда вы могли бы насытиться кровью каждого рода или клана, к которому чувствовали бы отвращение.

«Это действительно называется выпустить кошку из мешка»,—подумал я. Таково было и общее впечатление. Замечательно, как молодые адвокаты ухватились за эту речь и насмехались над ней, и, кажется, не проходило ни одного обеда или ужина, чтобы кто-нибудь не произнес: «И тогда вы могли бы насытиться». В то время сложи­лось много песен по этому поводу, которые теперь почти все забыты. Помню, что одна начиналась так:

Чья же кровь вам нужна, чья вам кровь нужна?

Рода ль какого, иль клана.

Или Гайлэнда дикого сына?

Чья вам кровь нужна, чья вам кровь нужна?

Другая пелась на мой любимый мотив «Эйрльскнй за­мок» и начиналась словами:

Однажды Арджанль в суде заседал.

На обед ему Стюарта дали.

В одной балладе говорилось:

И, вскочив, стал опять герцог челядь ругать:

«Оскорбленьем большим себе буду считать,

Что за трапезой должен себя насыщать

Кровью клана, который привык презирать».

Джемс,приговоренный к смерти,был погублен так же просто,как если бы герцог взял ружье и застрелил его. Это я, без сомнения, знал заранее, но другие не зна­ли и были более моего поражены скандальными факта­ми, которые обнаружились во время разбора дела.Хуже всего был, конечно, этот выпад против правосудия. Не менее откровенно прозвучали слова одного из присяж­ных,которыми тот прервал защитительную речь Кольстоуна:«Пожалуйста,сэр, говорите покороче, мы очень устали». Но некоторые из моих новых друзей-юристов были еще более поражены нововведением, которое опо­зорило и даже сделало недействительным все судебное разбирательство: одного свидетеля совсем не вызвали. Имя его, положим,было напечатано, и до сих пор его можно видеть на четвертой странице списка: «Джемс Друммонд, alias (иначе) Мак-Грегор, иначе Джемс Мор, бывший арендатор в Инверонахиле». Предварительный допрос, как полагается, был снят с него письменно. Он вспомнил или выдумал— прости ему бог!— вещи, кото­рые легли тяжелым обвинением на Джемса Стюарта; ему же самому отворили двери тюрьмы. Было очень жела­тельно довести его показания до сведения присяжных, не подвергая самого свидетеля опасности перекрестного допроса. И способ, которым они были сообщены, удивил всех своей неожиданностью. Бумагу эту, как нечто любо­пытное, просто передавали на заседании из рук в руки. Она обошла скамью присяжных, произвела свое действие и опять исчезла,— точно нечаянно,— прежде чем достиг­ла защитников подсудимого. Это считали предательским средством. Мысль, что тут было замешано имя Джемса Мора, заставляла меня краснеть за Катриону.

На другой день я с Престонгрэнджем, в довольно многочисленном обществе, отправился в Глазго, где я с большой неохотой провел некоторое время среди удо­вольствий и дел. Я жил в одном доме с моим покровите­лем, который поощрял меня к простому обращению с ним,принимал участие в приемах и был представлен самым важным гостям;вообще на меня обращали более вни­мания, чем того допускали мои способности и положение, так что в присутствии посторонних я часто краснел за Престонгрэнджа. Надо сознаться, что все, что я видел в последние месяцы, наложило печать мрачности на мой характер. Я видел людей, из которых многие рождением или талантами были предназначены главенствовать; и у кого же из них оказались чистые руки?Я видел так­же эгоизм всяких Броунов и Миллеров и не мог более уважать их. Престонгрэндж был еше лучше всех. Он спас меня и пощадил, когда другие думали только о том, чтобы убить меня. Но кровь Джемса лежала на нем, и его теперешнее притворство по отношению ко мне каза­лось мне непростительным. Меня почти выводило из тер­пения его желание показать, будто он находит удоволь­ствие в разговоре со мной. Я тогда сидел и наблюдал за ним,чувствуя,как внутри меня, точно огонь, разгорается медленный гнев. «Любезный друг,— думал я,— если бы только вы избавились от дела с докладной запиской,не выгнали ли бы вы меня на улицу?» Как показали события, я был к нему более чем несправедлив: видимо, он был одновременно и более искренним человеком, и более искусным актером, чем я думал.

Но некоторым оправданием моего недоверия служи­ло поведение группы молодых адвокатов, окружавших его в поисках покровительства. Неожиданное внимание, которое Престонгрэндж проявил к никому не известно­му мальчишке, чрезвычайно взволновало их, но не про­шло и двух дней, как мне начали льстить и ухаживать за мной. Я был тот же самый— не лучше и не краси­вее,— но месяц тому назад они пренебрегали мной, а те­перь не знали, как услужить мне! Тот ли я был, однако? Нет, и доказательством тому служило прозвище, которое мне дали за глаза. Видя, в каких я хороших отношениях с адвокатом, и будучи убежденным в том, что мне пред­стоит высоко залететь, они воспользовались термином игры в мяч и назвали меня the tee'd ball. Мне говорили, что я принадлежу к их обществу. Мне, уже успевшему испытать на себе их грубость, теперь пришлось познако­миться с их угодливостью. Один молодой человек, кото­рому меня представили в Гоп-Парке, был настолько са­моуверен, что даже напомнил мне о нашей первой встре­че. Я сказал, что не имею удовольствия помнить его.

[Тhe tee'd ball- мяч, положенный на небольшое возвышение, чтобы его легче было подбросить.]

— Как,— заметил он,— сама мисс Грант познакоми­ла нас! Меня зовут так-то.

— Очень возможно, сэр,— возразил я,— но я этого не помню.

Тогда он оставил меня в покое. И отвращение к ним, которое я обыкновенно чувствовал, на минуту сменилось радостью.

Но у меня не хватает терпения останавливаться под­робно на этом периоде моей жизни. Когда я бывал в об­ществе молодых интриганов, меня удручал стыд за свою неотесанность, но в то же время я презирал их за двули­чие. Им я все же предпочитал Престонгрэнджа, считая его меньшим злом, чем они. С молодыми людьми я был чопорен и сух, но с адвокатом всегда старался быть при­ветливым, хоть и питал к нему неприязнь. Он порицал меня, убеждал не быть серьезнее юношей моего возраста и уговаривал дружить с ними. Я говорил ему, что туго схожусь с людьми.

— Тогда я беру свои слова обратно,— отвечал он.— Но ведь существует и простая вежливость, мистер Давид. С этими молодыми людьми вам придется провести всю жизнь. Ваше нежелание сойтись с ними похоже на высо­комерие. И я боюсь, что если вы не будете более учтивы, то вам придется трудно в жизни.

— Было бы напрасной работой делать шелковый кошелек из свиного уха,—сказал я.

Утром 1 октября меня разбудил топот коней под окном— это въехал курьер. Подойдя к окну, пока он еще не успел сойти с лошади, я увидел, что он, должно быть, скакал очень быстро. Немного погодя меня вызвали к Престонгрэнджу. Он сидел в ночной рубашке и колпа­ке у письменного стола, на котором в беспорядке лежала груда писем.

— Мистер Давид,— сказал он,— у меня есть для вас новость. Она касается ваших друзей, которых вы, как мне кажется, немного стыдитесь, так как никогда не упоминали о их существовании.

Я, должно быть, покраснел.

— Я вижу,что вы понимаете меня,—продолжал он,—Должен вас поздравить: у вас прекрасный вкус. Но знаете ли, мистер Давид, она чрезвычайно предприим­чивая девушка. Она поспевает повсюду. Шотландское правительство не в состоянии справиться с мисс Кэтрин Друммонд, как это еще недавно случилось и с известным мистером Давидом Бальфуром. Разве из них не полу­чится хорошая парочка? Ее первое вмешательство в по­литику… Но я ничего не должен рассказывать вам:власти решили, что вы услышите об этом при других обстоятельствах и от более интересного собеседника. Но она совершила серьезный проступок, и я должен огор­чить вас, сообщив, что она заключена в тюрьму.

Я издал восклицание.

— Да,— сказал он,— маленькая леди в тюрьме. Но вам не следует особенно отчаиваться. Если только вы— с помощью ваших друзей и докладных записок— не лишите меня моей должности, она нисколько не по­страдает.

— Но чго она сделала? В чем ее преступление? — спросил я.

— Оно может быть названо государственной изме­ной,—отвечал он.—Она открыла королевский замок в Эдинбурге.

— Молодая леди мой хороший друг,— сказал я.— Вы, вероятно, не стали бы шутить, если бы дело было серьезно.

— А между тем оно действительно серьезно,— отве­чал он.—Плутовка выпустила на свет божий весьма со­мнительную личность— своего папашу.

Итак, одно из моих предчувствий не обмануло меня. Джемс Мор снова на свободе. Он поручил своим людям стеречь меня в заключении; он предложил свое свиде­тельство но аппинскому делу, и его показания (при помощи какой увертки — безразлично) оказали свое влияние на присяжных. Затем он получил вознаграждение— ему вернули свободу. Властям хотелось придать его освобождению вид бегства, но я знал, что здесь была сделка. Эти размышления отогнали от меня всякую тре­вогу о Катрионе. Можно было подумать, что это она вы­пустила из тюрьмы своего отца, она сама могла верить этому. Но главным действующим лицом был здесь Пре­стонгрэндж. Я был уверен, что он не только не допустит,чтобы ее наказали, но не доведет дело до суда.Поэтому я не особенно политично воскликнул:

— А я этого ожидал!

— Вы по временам бываете замечательно осторож­ны!—сказал Престонгрэндж.

— Что вы желаете этим сказать, милорд? — спро­сил я.

— Я только удивился тому,— отвечал он,— что, имея достаточно ума, чтобы выводить подобные заключения, у вас не хватает его, чтобы оставлять их при себе. Но вам, я думаю, хотелось бы узнать подробности дела. Я получил два извещения: то, что менее официально, гораздо более полное и интересное, так как написано живым слогом моей старшей дочери. «Весь город говорит об одном интересном деле,— пишет она,— которое обра­тило бы на себя еще больше внимания, если бы узкали, что преступница — protegee милорда моего папаши. Я уверена, что вы настолько близко принимаете к сердцу свои обязанности, что не забыли Сероглазку. Что же она сделала? Она достала широкополую шляпу с опущенны­ми полями,длинный мохнатый мужской плащ и большой галстук; подобрала юбки как можно выше, надела две пары гамаш на ноги, в руки взяла заплатанные башмаки и отправилась в замок. Там она выдала себя за сапож­ника, работающего на Джемса Мора.Ее впустили в ка­меру,причем лейтенант, очевидно очень веселый малый, вместе с солдатами потешался над плащом сапожника. Затем они услышали спор и звук ударов внутри камеры. Оттуда вылетел сапожник в развевающемся плаще, с опущенными на лицо полями шляпы. Лейтенант и сол­даты смеялись над ним, пока он бежал. Они уже не смеялись так весело, когда, войдя в камеру, не нашли там никого, кроме высокой, красивой девушки с серыми глазами и в женской одежде! Что же касается сапожни­ка, то он был уже «за горами, за долами», и бедной Шотландии придется, вероятно, обойтись как-нибудь без него. В тот вечер я пила в одном обществе за здоровье Катрионы. Весь город восхищался ею. Я думаю, что на­ши щеголи стали бы носить в петлице кусочки ее подвя­зок, если бы могли достать их. Я было пошла навестить ее в тюрьме, но вовремя вспомнила, что я дочь моего отца. Тогда я написала ей записку и поручила передать ее верному Дойгу. Надеюсь, вы согласитесь, что и я умею быть дипломатичной,когда хочу. Тот же самый верный дурак отправит это письмо с курьером вместе с письма­ми ученых людей, так что вы одновременно с Соломоном Премудрым услышите и Иванушку-дурачка.Вспомнив о дураках,прошу вас сообщить эту новость Давиду Бальфуру. Мне бы хотелось видеть его лицо при мысли о длинноногой красотке в подобном положении! Не гово­рю уже о легкомыслии вашей любящей дочери и его почтительного друга». Так подписывается моя плутов­ка,— продолжал Престонгрэндж.— Вы видите, мистер Давид, я говорю вам совершенную правду, когда уверяю, что дочери мои относятся к вам с самой дружеской шут­ливостью.

[Protegee (франц.) — лицо, находящееся под покровительст­вом.]

— Дурак им чрезвычайно благодарен,— сказал я.

— Разве это не ловко проделано? — продолжал он.— Ведь эта гайлэндская девушка стала чем-то вроде ге­роини.

— Я всегда был уверен, что она очень смелая. Я могу биться об заклад, что она ничего не подозревала… Но прошу у вас извинения: я снова затрагиваю запрещенные темы.

— Я готов поручиться, что она не знала,— возразил он откровенно.—Я готов поручиться: она думала, что идет против самого короля Георга.

Мысль о том, что Катриона находится в заключении, взволновала меня. Я видел, что даже Престонгрэндж удивлялся ее поведению и не мог удержать улыбки при воспоминании о ней. Что же касается мисс Грант, то, несмотря на ее дурную привычку насмехаться, восхище­ние ее было очевидным. На меня нашел какой-то пыл.

— Я не ваша дочь, милорд…—начал я.

— Я это знаю! — возразил он, улыбаясь.

— Я говорю глупости,—сказал я,— или, вернее, я не так начал. Без сомнения, мисс Грант поступила неблаго­разумно, пойдя в тюрьму. Но я показался бы бессердеч­ным, если бы не полетел туда же немедленно.

— Так, так, мистер Давид,— заметил он,— я думал, что у нас с вами был уговор.

— Когда я заключал этот уговор, милорд,— сказал я,— я, конечно, был очень тронут вашей добротой, но не могу отрицать, что заботился, кроме того, и о собствен­ных интересах…И я стыжусь сейчас своего эгоизма. Для вашей безопасности,милорд,вам,может быть,нужно везде рассказывать,что беспокойный Дэви Бальфур— ваш друг и гость. Рассказывайте это, я не стану противо­речить. Что же касается вашего покровительства, я отка­зываюсь от него. Я прошу лишь об одном: отпустите меня и дайте мне пропуск, чтобы я мог повидаться с ней в тюрьме.

Он строго посмотрел на меня.

— Мне думается,что вы ставите телегу перед ло­шадью,—сказал он.—Я чувствую к вам расположение, чего при вашей неблагодарной натуре вы, кажется, не замечаете. Но покровительства я вам не обещал да, го­воря правду, и не предлагаю его.— Он помолчал немно­го.— Предостерегаю вас: вы сами себя не знаете,— при­бавил он.— Молодость— горячая пора. Через год вы будете думать иначе.

— О, я бы хотел, чтобы молодость моя была всегда такова! — воскликнул я.—Уж слишком много я видел расчетливого и эгоистичного в молодых адвокатах, кото­рые увиваются около вас, милорд, и даже стараются увиваться вокруг меня. Я заметил то же самое и в ста­риках. Все они, весь их клан, заботятся только о своих интересах! Оттого-то я и сомневаюсь в ваших дружеских чувствах ко мне. Почему я должен верить, что вы любите меня? Вы сами говорили мне, что преследуете собствен­ную выгоду!

Тут я остановился, устыдившись, что зашел так дале­ко. Он смотрел на меня, но на лице его ничего нельзя было прочесть.

— Прошу у вас прощения, милорд,—заключил я.— Я умею говорить только грубо, по-деревенски. Мне ка­жется, что было бы прилично поехать навестить моего друга в заключении, но я обязан вам жизнью, и этого я никогда не забуду. И если нужно для вашего блага, милорд, то я останусь — останусь из одного чувства бла­годарности.

— Это можно было бы сказать и покороче,—мрачно сказал Престонгрэндж,—Легко, а иногда и вежливо ска­зать просто «да».

— Но, милорд, мне кажется, что вы все еще не впол­не понимаете меня! — воскликнул я.—Для вас, за спа­сение моей жизни, за расположение, которое, как вы говорите, вы чувствуете ко мне,— за все это я готов остаться…Но не оттого, что ожидаю каких-либо выгод для себя. Если я буду вынужден держаться в стороне, когда будут судить молодую девушку, то я ни в коем случае не хочу чего-либо выиграть от этого.Я скорее го­тов претерпеть окончательное крушение, чем на этом основывать свое благополучие.

Престонгрэндж с минуту оставался серьезен, затем улыбнулся.

— Вы напоминаете мне человека с длинным носом,— сказал он.— Если бы вам пришлось в телескоп глядеть на луну, вы и там бы увидели Давида Бальфура. Но пусть будет по-вашему. Я попрошу вас оказать мне одну услугу, а затем освобожу вас. У моих клерков работы по горло: будьте так добры, перепишите мне несколько страниц,— сказал он, заметно затрудняясь в выборе между несколькими большими рукописями.— А когда вы кончите,я скажу вам:с богом! Я никогда не согласился бы обременить себя заботой о совести мистера Дави­да. Если бы вы сами могли по дороге бросить часть ее в болото, то поехали бы дальше значительно облег­ченным.

— Хотя, может быть, не в том самом направлении, милорд! — сказал я.

— За вами непременно должно остаться последнее слово!— радостно воскликнул он.

У него действительно были причины радоваться, так как он нашел способ добиться своего. Для того чтобы ослабить значение докладной записки и иметь готовый ответ, он желал, чтобы я всюду показывался с ним в ка­честве близкого ему человека. Но если бы я так же от­крыто появился у Катрионы в тюрьме, все бы не преми­нули вывести свои заключения, и подлинный характер бегства Джемса Мора стал бы очевидным. Такова была небольшая задача, которую я внезапно предложил ему и решение которой он так быстро нашел.Меня удержи­вали в Глазго под предлогом переписки, от чего я из простого приличия не мог отказаться. А пока я был за­нят, от Катрионы постарались избавиться частным обра­зом. Мне совестно писать это о человеке, который ока­зывал мне столько услуг. Он был добр ко мне, как отец, но я постоянно замечал, что он фальшивит, как надтрес­нутый колокол.