XXIII. «Клетка Клюни»

Наконец мы подошли к подошве горы, поросшей ле­сом, который поднимался по крутому склону, а за ним высился обнаженный отвесный утес.

— Это здесь,— сказал один из проводников, и мы стали взбираться по склону.

Деревья цеплялись по откосу, как матросы по ван­там корабля, и корпи их образовали как бы переклади­ны лестницы, по которым мы поднимались.

Наверху, почти у самого места, где скалистый утес возвышался над деревьями, мы увидели странный дом, известный под названием «Клетка Клюни». Стволы не­скольких деревьев были переплетены поперек, в проме­жутках между ними стены укреплены стойками, а поч­ва за этой баррикадой была выровнена насыпанной зем­лей, так что образовался пол. Дерево, росшее на склоне, служило живым устоем для крыши. Стены были сплете­ны из прутьев и покрыты мхом. Дом по форме немного походил на яйцо и не то стоял, не то висел на этом кру­том, покрытом деревьями склоне, точно осиное гнездо в зеленом боярышнике.

Внутри дом был достаточно просторен, чтобы с неко­торым удобством приютить от пяти до шести человек. Выступ скалы был остроумно приспособлен для очага, а так как дым поднимался вдоль поверхности скалы и по цвету мало отличался от нее, то снизу ничего не бы­ло заметно.

Но Клюни скрывался не только в этом убежище: у него, кроме того, были пещеры и подземелья в разных концах страны, и, в зависимости от донесений своих раз­ведчиков, он перебирался из одного места в другое, по мере того как солдаты приближались и удалялись. Бла­годаря такому образу жизни и преданности клана он оста­вался невредимым все это время, тогда как многие дру­гие беглецы были схвачены и казнены. Он оставался в стране еще лет пять после нашего посещения и только по настоятельному требованию своего властелина отправил­ся во Францию. Там он, как это ни странно, часто скучал по своей Клетке на Бэн-Альдере и вскоре умер.

Когда мы подошли к двери его жилища, Клюни си­дел у очага под скалой и наблюдал за стряпней одного из своих слуг. Он был одет чрезвычайно просто: в ка­ком-то вязаном колпаке, надвинутом по самые уши, и курил вонючую носогрейку. Несмотря на это, надо было видеть, с каким королевским достоинством он поднялся с места, чтобы приветствовать нас.

— Добро пожаловать, мистер Стюарт,— сказал он,— введите своего друга, имени которого я пока не знаю.

— Как вы поживаете, Клюни?— сказал Алаи.— Надеюсь, что хорошо. Я счастлив видеть вас и предста­вить вам моего друга, шоосского лэрда, мистера Давида Бальфура.

Когда мы были одни, Алан никогда не упоминал о моем поместье без некоторой усмешки, но при чужих провозглашал эти слова точно герольд.

— Входите, джентльмены,—сказал Клюни,—добро пожаловать в мой дом! Это, конечно, странное и не осо­бенно удобное жилище, но здесь я принимал особу ко­ролевской крови… Вы, мистер Стюарт, без сомнения, знаете, о ком я говорю. Сперва выпьем за удачу, а когда у моего безрукого слуги будут готовы битки, мы пообе­даем и сыграем в карты, как полагается джентльменам. Жизнь моя немного скучновата,— сказал он, наливая водку,— я вижу мало людей, сижу тут и бью баклуши, вспоминая великий день, который, как мы все надеемся, скоро настанет. Я провозглашаю тост: за Реставрацию!

Тут все мы чокнулись и выпили. Уверяю вас, я не желал зла королю Георгу, но если бы он был на моем месте, то, вероятно, поступил бы так же, как я. Прогло­тив водку, я почувствовал себя гораздо лучше, мог на­блюдать и слушать хотя и не совсем ясно, но все-таки не испытывая прежнего беспричинного страха и упадка сил.

Жилище, где мы находились, было действительно странным, так же как и его хозяин. За то время, что ему приходилось скрываться, Клюни приобрел много мелоч­ных привычек, точно какая-нибудь старая дева. У него было свое особое место, где никто другой не должен был сидеть. Клетка была убрана известным образом, который никто не смел нарушать. Стряпня была одной из любимых развлечений Клюни, и, даже приветствуя нас, он все время присматривал за битками.

Мы узнали, что иногда под покровом ночи он наве­щал или принимал у себя жену и одного или двух близ­ких друзей, но большую часть времени он проводил в одиночестве и общался только с часовыми и слугами, прислуживавшими ему в Клетке. Утром к нему первым приходил цирюльник, брил его и рассказывал местные новости, которые Клюни чрезвычайно любил слушать. Не было конца его вопросам, задаваемым с детской серьезностью. Некоторые ответы заставляли его смеять­ся до слез, и даже через несколько часов после ухода цирюльника он иногда хохотал при одном воспомина­нии о них.

Очевидно, Клюни имел основание задавать вопросы: хотя он находился в изгнании и, подобно остальным зе­мельным собственникам Шотландии, лишен был парла­ментским актом законных прав, он все же вершил в сво­ем клане патриархальный суд. Люди приходили в его убежище разбирать свои споры. И членам его клана, ни во что не ставившим постановления судебной палаты, достаточно было одного слова этого изгнанника, бывше­го вне закона, чтобы отказаться от плана мести или со­гласиться выплатить деньги. Когда он гневался— а это бывало довольно часто,— он приказывал и грозил нака­заниями не хуже любого короля; слуги дрожали и пря­тались от него, как дети от вспыльчивого отца. Входя в дом, Клюни каждому по очереди жал руку, причем все одновременно по-военному прикасались к своим шотланд­ским шапочкам. Таким образом, мне представлялся пре­красный случай ознакомиться с некоторыми особенно­стями внутреннего быта гайлэндерского клана. Вождь был осужден на смерть и скрывался; земли его были отобраны; солдаты разъезжали повсюду в поисках его, иногда на расстоянии мили от места, где он находился; и последний из оборванцев, которым Клюни давал сове­ты или угрожал наказанием, мог бы составить себе со­стояние, выдав его.

Как только битки были готовы, Клюни собственно­ручно выжал на них лимон— его хорошо снабжали предметами роскоши— и пригласил нас сесть за обед.

— Они,— сказал он, подразумевая битки,— такие же, какими я угощал в этом самом доме его королевское высочество, только не было лимонного сока. В те време­на мы радовались, когда могли поесть мясо и не были требовательны к стряпне. В сорок шестом году в нашей стране было больше драгунов, чем лимонов.

[Имеется в виду «молодой претендент», принц Карл-Эдуард Стюарт, которого якобиты пытались возвести на престол.]

Не знаю, может быть, битки были и в самом деле очень хороши, но при одном взгляде на них мне стало тошно, и я не мог их есть. Между тем Клюни занимал нас рассказами о пребывании принца Чарли в Клетке, приводил его подлинные слова и, встав с места, показал нам, где кто стоял. Из слов его я заключил, что принц был приветливый, бойкий юноша, настоящий потомок ряда изящных королей, но не обладал мудростью Соломона. Я понял также, что во время своего пребывания в Клетке он часто бывал пьян, так что порок, бывший, по многим сведениям, причиной его гибели, уже тогда давал о себе знать.

Не успели мы покончить с едой, как Клюни принес старую, захватанную жирную колоду карт, какую мож­но найти в любой захудалой гостинице, и с разгоревши­мися глазами предложил нам сыграть партию.

Мне с детства внушали, что карточной игры надо из­бегать, что это занятие позорное. Мой отец считал не­достойным христианина и вообще джентльмена риско­вать своим состоянием и посягать на чужое посредством метания раскрашенного картона. Разумеется, я мог бы отговориться усталостью, что было бы достаточным из­винением,но я нашел нужным объясниться напрямик.Должно быть, я страшно покраснел, по все-таки твер­дым голосом сказал, что не берусь судить других, но сам этим делом никогда не занимался.

Клюни перестал тасовать карты.

— Что это такое, черт возьми?— сказал он.— Что это за вигский ханжеский разговор в доме Клюни Макферсона?

— Я за мистера Бальфура готов положить руку в огонь,— сказал Алан.— Он честный и храбрый джентль­мен! Не забывайте, кто говорит это: я ношу королев­ское имя,— прибавил он, приподнимая шляпу.— Я и мои друзья можем быть достойной компанией даже в самом избранном обществе. Но молодой человек устал, и ему следует выспаться. Если он не желает играть в карты, это не мешает составить нам партию вдвоем. Я, сэр, умею и охотно сыграю в любую игру, какую вы назо­вете.

— Сэр,— сказал Клюни,— вам надо знать, что в мо­ем скромном доме всякий джентльмен может поступать, как ему вздумается. Если бы ваш друг захотел стоять на голове, я не возражал бы. Но если он, или вы, или кто-нибудь другой не совсем довольны мною, то я буду счастлив скрестить наши шпаги.

Я вовсе не желал, чтобы друзья из-за меня перереза­ли друг другу горло.

— Сэр! — воскликнул я.— Я очень устал, как вам объяснил Алан, и к тому же— я могу сказать это вам: ведь у вас у самого могут быть сыновья,— я обещал мо­ему отцу не играть в карты.

— Довольно, довольно,— сказал Клюни и указал мне на постель из вереска в углу Клетки. Но все-таки он рассердился, искоса поглядывал на меня и тихонько ворчал.

Действительно, надо сознаться, мое мнение и слова, в которых я выразил его, отдавали пресвитерианст­вом и были малоуместны среди якобитов дикой Шот­ландии.

Выпив водки и закусив олениной, я почувствовал какую-то странную тяжесть во всем теле и не успел лечь в постель, как меня охватило нечто вроде столбня­ка, и такое состояние продолжалось почти все время пребывания моего в Клетке. Иногда я приходил в себя и понимал, что вокруг происходит; остальное время я только слышал голоса или храп мужчин, точно далекие звуки журчащей реки. Пледы, висевшие прямо предо мной на стенах, то уменьшались, то опять вырастали, словно тени на потолке. Я, должно быть, иногда что-то говорил или вскрикивал, потому что время от времени с удивлением слышал ответы. Я не помню никакого определенного кошмара, а испытывал только какой-то ужас и отвращение к месту, где я находился, к постели, на которой лежал, к пледам на стене, к голосам, к огню, к самому себе…

Позвали цирюльника, который был также и докто­ром, чтобы прописать мне лекарство. Он говорил по-гэльски, и я ничего не понял из его слов, а болезнь по­мешала мне попросить перевести их на мой язык. Я хорошо сознавал, что болен; остальное меня не инте­ресовало.

Находясь в таком печальном положении, я мало на что обращал внимание. Но Алан и Клюни большую часть времени проводили за картами, и Алан, должно быть, сначала выигрывал. Я вспоминаю, что видел их увлеченными игрой, причем на столе лежала блестящая кучка в шестьдесят или сто гиней. Странным в ыглядело такое богатство в гнезде, сплетенном из деревьев, на склоне утеса. Даже тогда я понимал, что такое занятие опасно для Алана, у которого не было ничего, кроме зе­леного кошелька и пяти фунтов в нем.

Счастье изменило ему, должно быть, на второй день. Около полудня меня, по обыкновению, разбудили к обе­ду, и я, как всегда, отказался от еды, но, должно быть, выпил рюмку какой-то горькой настойки, которую мне прописал цирюльник. Слепящие лучи солнца светили в открытую дверь Клетки и беспокоили меня. Клюни си­дел у стола, теребя в руках колоду карт. Алан накло­нился над моей постелью, причем лицо его, приблизив­шееся к моим помутившимся от лихорадки глазам, по­казалось мне невероятно большим.

Он попросил меня дать ему денег взаймы.

— На что? — спросил я.

— О, только взаймы,— сказал он.

— Но зачем? — повторил я.— Я не понимаю.

— О Давид,—сказал Алан,— неужели ты пожалеешь дать мне денег в долг?

Я, наверное, пожалел бы, если был бы в полном со­знании. Но тогда я хотел лишь одного: не видеть его ли­ца и вручить ему деньги.

Наутро третьего дня, после того как мы провели в Клетке уже сорок восемь часов, я, проснувшись, почув­ствовал себя гораздо лучше, и хотя был еще очень слаб, но уже видел предметы в их подлинных размерах и в обыкновенном, а не в фантастическом виде. Кроме того, у меня появился аппетит. Встав с постели по собствен­ному побуждению, я, как только мы позавтракали, вы­шел на воздух и сел перед Клеткой на опушке леса. Стоял серенький денек, воздух был прохладный и влаж­ный, и я все утро просидел в полудремоте, нарушаемой только хождением разведчиков и слуг Клюни, которые являлись к нему с провизией и докладами. В то время кругом было спокойно, и можно сказать, что Клюни по­чти открыто чинил суд и расправу.

Вернувшись в дом, я увидел, что он и Алан, отло­жив в сторону карты, расспрашивали слугу. Вождь повернулся ко мне лицом и заговорил со мной по-гэльски.

— Я не понимаю по-гэльски, сэр,— сказал я.

Со времени происшествия с картами все, что я гово­рил или делал, раздражало Клюни.

— В вашем имени больше смысла, чем в вас самих, сэр,— сказал он гневно,—потому что оно совершенно гэль­ское. Но дело не в том. Мой разведчик доложил мне, что местность на юге свободна. Хватит ли у вас сил идти?

Я увидел на столе карты, но золота там не было, а на той стороне, где сидел Клюни, лежала только куча исписанных бумажек. У Алана был какой-то странный взгляд. Казалось, он был чем-то недоволен, и я почув­ствовал смутное опасение.

— Я не знаю, хватит ли у меня сил,— сказал я, гля­дя на Алана,— но те небольшие деньги, которые у нас есть, помогут нам пройти большое расстояние.

— Давид,— произнес он наконец,— я проиграл деньги. Вот тебе чистая правда.

— И мои также? — спросил я.

— И твои также,— сказал Алан со вздохом.— Тебе не следовало давать их мне; я теряю рассудок, когда са­жусь за карты.

— Ну, ну,— сказал Клюни,— мы играли в шутку. Все это пустяки! Понятно, вы получите обратно ваши деньги, и даже вдвойне, если позволите. Было бы стран­но с моей стороны оставить их у себя. Пусть не думают, что я могу огорчить джентльменов в вашем положении. Это было бы очень странно!—закричал он и, сильно по­краснев, вытащил золото из своего кармана.

Алан не говорил ни слова, продолжая смотреть в землю.

— Угодно ли вам выйти со мной за дверь, сэр? — спросил я.

Клюни выразил готовность выполнить мою просьбу и последовал за мною довольно охотно, но все-таки ка­зался взволнованным и сердитым.

— А теперь, сэр,— начал я,— позвольте сперва по­благодарить вас за великодушие.

— Что за глупости! — воскликнул Клюни.— Причем тут великодушие? Это очень неприятная история, но что же мне делать, запертому в Клетке, как не сажать за карты друзей, которых я могу принимать у себя? И если они проигрывают, то нельзя же предполагать…— Он остановился.

— Да,— сказал я,— если они проигрывают, вы воз­вращаете им деньги; если же они выигрывают, то уносят ваши деньги в своих карманах! Я сказал уже, что при­знаю ваше великодушие, но мне очень тяжело, сэр, быть поставленным в такое положение.

Затем последовало недолгое молчание, во время которого Клюни порывался заговорить, но ниче­го не сказал. Лицо его становилось все краснее и краснее.

— Я молод,— продолжал я,— и потому прошу у вас совета. Научите меня, как научили бы вы своего сына. Друг мой честно проиграл эти деньги после того, как честно выиграл у вас гораздо большую сумму. Могу ли я принять эти деньги обратно? Будет ли это порядоч­но с моей стороны? Как бы я ни поступил, вы сами понимаете, мне будет тяжело, как человеку с самолю­бием.

— Это тяжело и для меня, мистер Бальфур! — ска­зал Клюни.— Вы, кажется, считаете меня способным разорять бедных людей. Я бы не желал, чтобы мои дру­зья подвергались оскорблениям в моем доме, нет! — воскликнул он с внезапной вспышкой гнева.— Или на­носили бы их мне!.

— Итак, вы видите, сэр,—продолжал я,—что и я имел основание вам возражать: карточная игра— пло­хое занятие для джентльменов. Но я жду вашего со­вета.

Я уверен, что если Клюни кого-нибудь ненавидел, то это был Давид Бальфур. Он взглянул на меня с воин­ственным видом, и на его лице я прочел вызов. Но моя молодость или присущее ему чувство справедливости обезоружили его. Разумеется, это была неприятная история для всех, принимавших в ней участие, и для Клюни не менее, чем для других, но он с честью вышел из положения.

— Мистер Бальфур,—сказал он,—вы очень щепе­тильны и притом большой педант, но, несмотря на это, вы настоящий джентльмен. Даю вам честное слово, вы можете принять эти деньги. Я посоветовал бы это сво­ему сыну. Вот вам моя рука!