IX. Человек с поясом, полным денег

Прошло более недели, и неудача, не оставлявшая до сих пор «Конвент», стала преследовать его еще сильнее. Иногда корабль немного продвигался вперед; в другие дни его относило назад. Наконец бриг отнесло так далеко к югу, что весь девятый день его швыряло взад и вперед в виду мыса Рез и его диких скалистых берегов. Состоял­ся совет начальников, и они приняли решение, которое я тогда не мог хорошенько понять, и увидел только его результаты: мы обратили противный ветер в попутный и быстро пошли к югу.

На десятый день, после полудня, волна стала спадать; густой, мокрый белый туман скрывал один конец судна от другого. Пошли на палубу. Я видел, как матросы и на­чальники к чему-то чутко прислушивались. «Нет ли бу­руна?»— говорили они. И хотя я не понимал этого слова, но опасность, которая чувствовалась в воздухе, возбуж­дала меня.

Часов около десяти вечера я подавал ужин мистеру Райэчу и капитану, как вдруг бриг обо что-то сильно ударился, и мы услышали пронзительные крики. Оба моих начальника вскочили.

— Мы на что-то налетели,— сказал мистер Райэч.

— Нет, сэр,— отвечал капитан,— мы только опроки­нули лодку.

И они поспешно вышли.

Капитан был прав. Мы в тумане натолкнулись на лод­ку; она разбилась и пошла ко дну со всей командой, кроме одного человека. Этот человек, как я слышал впо­следствии, помещался на корме в качестве пассажира, тогда как остальные сидели на банках и гребли. В мо­мент удара корму подбросило в воздух, а человек — руки его были свободны, и ему ничто не мешало, кроме сукон­ного плаща, спускавшегося ниже колен,— подпрыгнул и ухватился за бушприт корабля. То, что он сумел так спастись, говорило об его удачливости, ловкости и необыкновенной силе. А между тем, когда капитан повел его к себе в каюту и я впервые увидел его, он казался взволнованным не более моего.

Это был небольшого роста,но хорошо сложенный человек, подвижный, как коза; его приятное открытое лицо, очень загоревшее на солнце, было покрыто вес­нушками и сильно изрыто оспой. В его глазах, необыкно­венно ясных, мелькало что-то безумное, привлекательное и в то же время тревожное. Сняв плащ, он положил на стол пару прекрасных пистолетов, выложенных серебром, и я увидел, что к поясу его пристегнута длинная шпага. Манеры его были изящны, и он очень любезно отвечал капитану. При первом же взгляде на него я подумал, что приятнее иметь его другом, чем врагом.

Капитан, со своей стороны, тоже сделал заключение, но скорее относительно одежды, чем личности этого чело­века. И действительно, когда тот снял плащ, то оказался чрезвычайно нарядным для каюты торгового судна: на нем была шляпа с перьями, красный жилет, черные пли­совые панталоны и синий кафтан с серебряными пугови­цами и красивым серебряным галуном. Это была дорогая одежда, хотя и попорченная немного туманом и в кото­рой ему, очевидно, приходилось спать.

— Я очень огорчен гибелью вашей лодки, сэр,—ска­зал капитан.

— С ней пошло ко дну несколько славных людей,— сказал незнакомец.— Мне больше хотелось бы видеть их на берегу, чем два десятка лодок.

— Они ваши друзья? — спросил Хозизен.

— У вас нет таких друзей,— отвечал он,— они гото­вы были умереть за меня, как собаки.

— Ну, сэр,— сказал капитан, наблюдая за ним,— на свете больше людей, чем лодок для них.

— Это тоже верно,— воскликнул незнакомец,— и вы очень проницательны, сэр!

— Я был во Франции, сэр,— сказал капитан. И было ясно, что он хочет сказать этим больше, чем значили его слова.

— Что ж удивительного, сэр,— отвечал тот,— много народу побывало там.

— Без сомнения, сэр,— сказал капитан,— ради кра­сивого мундира.

— О!— сказал незнакомец.— Так вот о чем идет речь.— И он быстро положил руку на пистолеты.

— Не будьте так запальчивы,— сказал капитан,— не начинайте ссоры, пока в ней нет надобности. На вас мун­дир французского солдата, а говорите вы по-шотлаидски, но теперь много честных людей, которые так поступают, и я нисколько не осуждаю нх.

— Да,— сказал господин в красивом мундире.— Так вы принадлежите к честной партии? (Он имел в виду партию якобитов, потому что во всякого рода междоусобицах каждая партия считает, что название «честная» принадлежит только ей.)

[Якобитами называли приверженцев шотландской династии Стюартов, по имени последнего ее короля Якова II.]

— Я истый протестант, сэр,— отвечал капитан,— и благодарю бога за это.(Я в первый раз услышал, чтобы он говорил о религии, хотя после узнал, что на берегу он усердно посещал церковь.) Но,несмотря на это, я умею жалеть, когда вижу человека, прижатого к стене.

— Правда? — спросил якобит.— Хорошо, сэр. Ска­зать вам откровенно, я один из тех честных джентльме­нов, которые участвовали в восстании в сорок пятом и сорок шестом годах. И, попадись я в руки господ в крас­ных мундирах, мне, вероятно, пришлось бы туго. Сэр, я направлялся во Францию. Французский корабль крейси­ровал здесь, чтобы взять меня, но он прошел мимо нас в тумане, как я от всей души желал бы, чтобы прошли вы! И вот что я имею сказать вам: если вы высадите меня там, куда я направлялся, то деньги, которые у меня с собой, щедро вознаградят вас за беспокойство.

[Речь идет о самом крупном и последнем восстании шотландских якобитов (1745—1746), пытавшихся возвести на английский престол внука Якова II, Карла Эдуарда Стюарта.]

[Английские солдаты ходили в красных мундирах.]

— Во Франции? — сказал капитан.— Нет, сэр, этого я не могу сделать. Но высадить вас там, откуда вы еде­те,— это другое дело.

Тут, к несчастью, капитан увидел, что я стою в своем углу, и отослал меня на кухню принести ужин джентль­мену. Я не терял времени, уверяю вас. А когда я вернул­ся в каюту, то увидел, что джентльмен снял пояс с день­гами и положил на стол одну или две гинеи. Капитан поглядел на гинеи, затем на пояс, потом на лицо джентль­мена и, как мне казалось, разволновался.

— Половину этого,— закричал он,— и я ваш!

Тот убрал гинеи в пояс и снова надел его на жилет.

— Я сказал вам, сэр,— ответил он,— что ни один грош не принадлежит мне. Они принадлежат вождю кла­на.— Тут он дотронулся до своей шляпы.— Было бы глу­по с моей стороны пожалеть часть денег, необходимых для спасения всей суммы, но я был бы собакой, если бы продал свою шкуру слишком дорого. Тридцать гиней, если вы высадите меня на ближний берег, или шестьде­сят, если вы доставите меня в Линни-Лох. Берите их, если хотите. Если нет, поступайте как знаете.

— Гм…— сказал Хозизен,—а если я выдам вас сол­датам?

— Вы останетесь только в убытке,— ответил незна­комец.— У моего вождя, позвольте мне сказать вам, сэр, все конфисковано, как у всякого честного человека в Шотландии. Имение его в руках человека, которого на­зывают королем Георгом; чиновники собирают арендную плату или, вернее, стараются собрать ее. Но, к чести Шотландии, бедные арендаторы заботятся о вожде свое­го клана, находящемся в изгнании, и эти деньги — часть той арендной платы, которую ждет король Георг. Сэр, вы кажетесь мне человеком разумным: если вы отдадите эти деньги своему правительству, сколько вы получите?

— Очень мало, конечно,— ответил Хозизен и язви­тельно прибавил: — Если только оно узнает об этом что-нибудь. Но я думаю, что если постараться, то можно придержать язык за зубами.

— О, но я сумею вывести вас на чистую воду! — вос­кликнул джентльмен.— Обманете меня, и я перехитрю вас. Если меня арестуют, то узнают, что это были за деньги.

— Хорошо,— сказал капитан,— чему быть, того не миновать. Шестьдесят гиней, и дело с концом! Вот вам моя рука.

— А вот моя,— ответил незнакомец.

После этих слов капитан вышел (что-то очень тороп­ливо, подумал я) и оставил меня в каюте одного с незна­комцем.

В то время— вскоре после сорок пятого года— мно­гие эмигранты с опасностью для жизни возвращались на родину, чтобы повидаться с друзьями или собрать себе немного денег. Что же касается вождей горных кланов, имения которых были конфискованы, то часто приходи­лось слышать, как арендаторы всячески урезывали себя во всем, чтобы доставлять им средства к жизни. Собирая эти деньги и провозя их через океан, члены кланов не страшились солдат и подвергались риску попасться коро­левскому флоту. Обо всем этом я, конечно, слышал, а теперь мне довелось собственными глазами увидеть че­ловека, осужденного за все эти проступки. Но он не только бунтовал и контрабандой провозил арендные деньги, но еще поступил на службу к французскому ко­ролю Людовику и, точно этого было недостаточно, носил на себе пояс, наполненный золотом. Каковы бы ни были мои убеждения, я не мог смотреть на этого человека ина­че, как с большим интересом.

— Итак, вы якобит? — спросил я, ставя перед ним кушанье.

— Гм…— сказал он, принимаясь за еду.— А ты, судя по твоему длинному лицу, вероятно, виг?

[Вигами тогла называли приверженцев английского короля Георга.]

— Ни то ни се,— сказал я, чтобы не раздражать его, потому что на самом деле я был виг, насколько этого сумел достигнуть мистер Кемпбелл.

— А это ничего…— сказал он.— Но послушайте, гос­подин «ни то ни се», в этой бутылке ничего нет,— доба­вил он.— Было бы несправедливо брать с меня шестьде­сят гиней и еще отказывать в выпивке.

— Я пойду спросить ключ,— сказал я и спустился на палубу.

Туман был все такой же густой, но волнение почти улеглось. Корабль лег в дрейф, так как никто не знал, где именно мы находимся, а ветер, хоть и незначитель­ный, был нам не попутен. Несколько человек еще прислу­шивались к буруну, но капитан и оба помощника были в шкафуте и о чем-то совещались. Не знаю, почему мне пришло в голову, что они замыслили что-то недоброе, но первые услышанные мною слова, когда я тихонько к ним подошел, подтвердили мое предположение.

То был возглас мистера Райэча, которого точно осени­ла внезапная мысль:

— Нельзя ли нам хитростью выманить его из каюты?

— Лучше будет, если он останется там,— отвечал Хозизен,— там слишком мало места, чтобы он смог при­бегнуть к своей шпаге.

— Положим, это правда,— сказал Райэч,— но там до него трудно добраться.

— Пустяки,— заметил Хозизен,— мы можем вовлечь его в разговор, потом подойдем к нему по одному с каж­дой стороны и схватим его за руки или, если это будет неудобно, сэр, вбежим в обе двери и справимся с ним, прежде чем он опомнится.

При этих словах меня охватил страх и гнев против вероломных, жадных, жестоких людей, с которыми я плавал. Первой моей мыслью было убежать, потом я стал смелее.

— Капитан,— сказал я,— этот господин просит вы­пить, а в бутылке ничего нет. Дайте мне, пожалуйста, ключ!

Они вздрогнули и повернулись ко мне.

— Вот нам случай достать оружие!— закричал Райэч и, обращаясь ко мне, прибавил: — Послушай, Давид, ты знаешь, где лежат пистолеты?

— Да, да,—вставил Хозизен,—Давид знает! Давид хороший малый. Видишь ли, этот дикий гайлэндер опасен для судна, не говоря уже о том, что он отъявлен­ный враг короля Георга, да хранит его бог!

[Гайлэндер — житель горной части Шотландии.]

Никогда еще меня так не задабривали с тех пор, как я был на бриге. Я отвечал «да», как будто все, что я слышал, было совершенно естественно.

— Трудность состоит в том,— кончил капитан,— что все наше кремневое оружие, крупное и мелкое, находится в каюте, под носом у этого человека, и порох также. Если бы я или один из моих помощников пошли за ним, у гайлэндера возникли бы подозрения. Но мальчуган, по­добный тебе, Давид, может незаметно стащить рог поро­ху и один или два пистолета. И если ты обделаешь это умно, то я припомню все, когда ты будешь нуждаться в друге, а это случится, когда мы приедем в Каролину.

Тут мистер Райэч что-то шепнул ему.

— Совершенно верно, сэр,— сказал капитан и, обра­щаясь ко мне, продолжал:— И вот еще что, Давид, у того человека пояс полон золота, и я даю тебе слово, что и на твою долю перепадет кое-что.

Хотя у меня едва хватало духу говорить с ним, я все-таки ответил, что исполню его желание. После того он дал мне ключ от шкафа со спиртными напитками, и я медленно направился к каюте. Что мне было делать? Это были собаки и воры: они выкрали меня с родины, убили бедного Рэнсома… Неужели я должен был стать соучастником еще одного убийства?! Но, с другой сторо­ны, меня удерживал страх неминуемой смерти: что могли сделать один мужчина и мальчик против всего экипажа судна, даже если бы они были храбры как львы?

Р ассуждая таким образом, но не придя ни к какому решению, я вошел в каюту и увидел якобита, сидевшего под лампой за ужином. И я сразу понял, что нужно делать. Никакой заслуги с моей стороны не было: я не по своему выбору, а как бы движимый какой-то невиди­мой силой подошел прямо к столу и положил руку на плечо незнакомцу.

— Вы не боитесь смерти? — спросил я.

Он вскочил на ноги, и во взгляде его я прочел вопрос.

— О,— воскликнул я,— они здесь все убийцы! Все судно полно убийц! Они уже убили мальчика. Теперь хотят убить вас.

— Ну, ну,— сказал он,— я пока еще не в их руках.— Затем с любопытством взглянул на меня.— Ты на моей стороне? — спросил он.

— Да,—ответил я —Я не вор и не убийца. Я буду помогать вам.

— Хорошо,—сказал он,—как тебя зовут?

— Давид Бальфур,— сказал я. Затем, думая, что человеку в такой изящной одежде должны нравиться знатные люди, я в первый раз прибавил: — Из Шооса.

Ему и в голову не пришло не поверить мне: гайлэндеры привыкли видеть знатных дворян в нищете, но так как у него не было собственного поместья, то слова мои раздразнили его ребяческое тщеславие.

— Моя фамилия Стюарт,— сказал он, приосанив­шись.— Они меня зовут Алан Брек. С меня достаточно моего королевского имени, хотя я и не прицепляю к нему названия какой-нибудь фермы.

И, поставив меня на место, точно это было делом первой важности, он принялся рассматривать наши сред­ства борьбы.

Капитанская каюта была выстроена настолько проч­но, чтобы противостоять ударам волн. Из ее пяти отвер­стий только люк и обе двери были настолько велики, чтобы пропустить человека. Двери, кроме того, можно было плотно задвинуть; они были сделаны из толстых дубовых досок и снабжены крючками, чтобы держать их открытыми или закрытыми, смотря по надобности. Одну дверь, уже закрытую, я укрепил таким образом. Но когда я хотел прокрасться к другой, Алан остановил меня.

— Давид,— сказал он,— я не могу припомнить назва­ния твоего поместья и потому осмеливаюсь называть тебя Давидом… Открытая дверь — лучшая моя защита.

— Лучше было бы закрыть ее,— сказал я.

— Нет, Давид,— сказал он.— Видишь ли, пока эта дверь открыта и я стою лицом к ней, то большая часть моих врагов будет передо мной, а там-то я и желаю их видеть.

Потом он достал для меня с козел кортик (кроме пистолетов, там было несколько кортиков), который выбирал очень внимательно, качая головой и говоря, что он никогда не видел такого плохого оружия. Затем поса­дил меня к столу и дал мне рог с порохом, сумку с пуля­ми и все пистолеты, которые и велел зарядить.

— И это, уверяю тебя, будет более подходящей ра­ботой для джентльменов хорошего происхождения,— ска­зал он,— чем чистить посуду и подавать водку шайке измазанных дегтем матросов.

Затем он встал на середину каюты, лицом к двери, и, вытащив свою шпагу, подвергнул испытанию то про­странство, на котором ему придется действовать.

— Мне останется работать одним острием,— сказал он, тряхнув головой,— и это очень жаль. Я не могу про­явить своего таланта, состоящего в верхней обороне. А теперь продолжай заряжать пистолеты и наблюдай за мной.

Я сказал ему, что буду внимательно слушать. Я с трудом дышал, во рту у меня пересохло, свет померк и глазах. Когда я думал о той массе людей, которые вско­ре набросятся на нас, сердце мое трепетало, и мысль о море, омывавшем борта нашего брига,— о море, в кото­рое еще до утра будет брошено мое мертвое тело, не выходила у меня из головы.

— Прежде всего,— сказал Алан,— сколько у нас про­тивников?

Я стал считать, и в голове моей была такая сумятица, что мне пришлось два раза делать сложение.

— Пятнадцать,— сказал я. Алан свистнул.

— Что ж,— заметил он,— этого не изменишь. А те­перь слушай внимательно. Мое дело— охранять дверь, откуда я жду главного нападения. В этом ты не участву­ешь. Смотри не стреляй в эту сторону, пока я не упаду, потому что мне приятнее иметь десять врагов впереди, чем одного такого друга, как ты, стреляющего мне в спи­ну из пистолета.

Я признался ему, что действительно я плохой стрелок.

— Прекрасно сказано,— сказал он, восхищаясь моей откровенностью.— Немногие решились бы сознаться в этом.

— Но, сэр,— заметил я,— сзади вас дверь, которую они могут сломать.

— Да,— отвечал он,— и это входит в твои обязанно­сти. Как только пистолеты будут заряжены, ты должен влезть на койку, ближайшую к окну, и, если они дотро­нутся до двери, стреляй. Но это не все. Будь хоть сколь­ко-нибудь солдатом, Давид! Что тебе еще надо охра­нять?

— Люк,— сказал я.— Но, право, мистер Стюарт, нужно иметь глаза и на затылке, чтобы охранять и дверь и люк, потому что когда я нахожусь лицом к дверям, то повертываюсь спиной к люку.

— Это совершенная правда,— сказал Алан,— но раз­ве у тебя нет ушей?

— Конечно! — воскликнул я.— Я услышу, как разо­бьется стекло!

— В тебе есть некоторая доля здравого смысла,— свирепо ответил Алан.