XVII. Докладная записка

Едва священник произнес последнее слово, как Стю­арт уже взял меня прд руку. Мы первыми вышли из церк­ви, и он так торопился, что, прежде чем улица стала на­полняться идущей из церкви толпой, мы уже сидели, за­першись, у него в доме.

— Я явился еще вовремя?— спросил я.

— И да и нет,— отвечал он.— Дело окончено, присяж­ные совещаются и сообщат нам свое мнение завтра ут­ром — мнение, которое я мог бы: сформулировать еще за три дня до начала заседаний. Оно с самого начала было общеизвестно. Обвиняемый знает это. «Можете делать для меня что хотите,— шепнул он мне два дня тому назад.— Я знаю свою судьбу, потому что герцог Арджайльский сказал об этом мистеру Макинтошу». О, это был целый скандал!

Великий Арджайль шел на бой,

И пушки, и ружья гремели.

И даже самый жезл его, казалось, кричал: «Круахан!» Но теперь, когда вы явились, я уже не отчаиваюсь. Дуб еще победит мирту: мы еще поколотим Кемпбеллов в их собственной столице. Слава богу, что я дожил до этого дня!

Он прыгал от возбуждения, освобождал свои чемода­ны, чтобы найти мне перемену платья, и мешал своей по­мощью, пока я переодевался. Он не говорил да, кажется, и не думал о том, что оставалось сделать и каким обра­зом я должен был приняться за дело. «Мы еще победим Кемпбеллов» — вот что занимало его. И мне пришла в го­лову мысль, что под формой строгого судебного разбира­т ельства, в сущности, скрывалась борьба между дикими кланами. Я находил, что мой друг стряпчий не менее дик, чем другие. Кто из тех, кто видел Стюарта в адвокатском кресле перед поместным судьей, или за игрой в гольф, или катающимся на лодке по Брангсфильским излучи­нам, узнал бы его в этом говорливом и неистовом гайлэндере?

Защита, кроме Джемса Стюарта, состояла из четырех человек: шерифов Броуна из Кольстоуна и Миллера, ми­стера Роберта Макинтоша и мистера Стюарта-младшего из Стюарт-Голля. Все они сговорились отобедать у Стю­арта, после церковной службы; меня любезно включили в число приглашенных. Как только убрали со стола и ше­риф Миллер искусно приготовил пунш, мы заговорили о всех интересующем деле. Я вкратце рассказал историю своего похищения и ареста, а затем меня стали спраши­вать о подробностях убийства. Надо припомнить, что я впервые высказывался так подробно перед юристами, од­нако последствия оказались весьма удручающими и не оправдали моих ожиданий.

— Одним словом,—сказал Кольстоун,— вы доказы­ваете, что Алан находился на месте преступления; вы слышали, как он угрожал Гленуру, и хотя и уверяете, что стрелял не он, но есть сильное подозрение, что убийца был с ним в соглашении и Алан если не помогал ему в этом деле, то одобрял его. Далее вы показываете, что, рискуя собственной свободой, он деятельно помогал бег­ству преступника.Остальная же часть вашего свидетель­ства, которая может доставить нам хоть какой-нибудь материал,основана единственно на словах Алана и Джемса —обоих осужденных.Короче говоря,вы вовсе не разбиваете, а только прибавляете еще одно лицо к той цепи, которая соединяет нашего клиента с преступником, и мне едва ли надо говорить, что появление третьего уча­стника, скорее, усиливает впечатление заговора, на кото­рое мы наталкиваемся с самого начала.

— Я придерживаюсь того же мнения,— сказал шериф Миллер.— Мне кажется, что все мы должны быть очень обязаны Престонгрэнджу за то, что он удалил такого не­удобного свидетеля. В особенности, я думаю, должен быть благодарен ему мистер Бальфур.Вы говорите о третьем участнике, но мистер Бальфур, по-моему, очень похож на четвертого.

— Позвольте мне высказаться, сэры,— вмешался Стюарт.— Может быть еще иной взгляд на вещи. Перед нами свидетель — все равно, важно ли его свидетельство или нет,— свидетель по этому делу, похищенный старой, беззаконной шайкой глэнгильских Мак-Грегоров и заклю­ченный почти на месяц в старые холодные развалины на Бассе! Воспользуйтесь этим и посмотрите, как вы можете очернить репутацию наших противников. Сэры, эта исто­рия прогремит на весь мир! Было бы странно, имея подоб­ное оружие, не добиться помилования моего клиента.

— Предположим,что мы завтра же начнем дело,ми­стер Бальфур,— сказал Стюарт-Голль.— Или я очень ошибаюсь, или мы встретим у себя на пути столько препятствий, что Джемса могут повесить, прежде чем мы добьемся, чтобы нас выслушали на суде. Это, конечно, постыдное дело, но, вероятно, вы не забыли еще более постыдного, а именно: похищения леди Грэндж. Она была еще в заточении, когда мой друг мистер Гоп Ранкэйлор сделал все, что было в силах человеческих.И чего же ему удалось добиться? Ему даже отказали в поручительстве! Теперь дело такое же: они будут сражаться тем же ору­жием. Джентльмены, здесь роль играет вражда кланов. Лица с высоким положением питают ненависть к имени, которое я имею честь носить. Здесь надо принимать во внимание только откровенную злобу Кемпбеллов и их презренные интриги.

Все с радостью набросились на эту тему, и я некоторое время сидел среди своих ученых советчиков, почти оглу­шенный их речами, но очень мало понимая их смысл. Стряпчий горячился и допустил несколько резких выра­жений; Кольстоуну пришлось остановить его и поправить; остальные присоединились кто к одному, кто к другому; все шумели. Герцога Арджайльского разбили вдребезги; на долю короля Георга пришлось по пути тоже несколько ударов и много цветистых защитительных речей. Только одного человека, казалось, забыли, а именно Джемса Глэнского.

Все это время мистер Миллер сидел смирно. Это был пожилой джентльмен, румяный, с мигающими глазами; у него был чрезвычайно лукавый вид, и он говорил звуч­ным мягким голосом, точно актер отчеканивая каждое слово, чтобы придать ему возможно больше выражения. Даже теперь, сидя молча, положив в сторону парик и держа стакан обеими руками, он, со своим смешно со­бранным ртом и выдающимся подбородком, представлял собой олицетворение веселого лукавства. Было очевидно, что он тоже имеет кое-что сказать и только ждет подходя­щего случая.

Случай этот вскоре представился. Кольстоун одну из своих речей заключил напоминанием об обязанностях от­носительно клиента. Второму шерифу, вероятно, понра­вился этот переход. Он жестом и взглядом пригласил весь стол выслушать его.

— У меня есть соображение, которое все, кажется, упустили,— сказал он.—Понятно, что мы прежде всего должны заботиться об интересах нашего клиента, но ведь на свете существует не один только Джемс Стюарт.— Тут он прищурил глаз.—Я могу снизойти, exempli gratia (например) до мистера Джорджа Броуна, мистера Тома­са Миллера или мистера Давида Бальфура.У мистера Давида Бальфура есть серьезное основание жаловаться,и я думаю, джентльмены, что, если только хорошенько рассказать его историю, некоторым вигам не поздоровилось бы.

Все сразу повернулись к нему.

— Если его историю хорошенько изложить в нужном направлении, она вряд лн останется без последствий,— продолжал он.— Весь судебный персонал, начиная с выс­шего его представителя до низших, был бы совершенно опозорен. И мне кажется, всех их пришлось бы заместить другими.—Говоря это, он весь светился лукавством.— Мне нечего указывать вам, что выступить в деле мистера Бальфура было бы чрезвычайно выгодно,— прибавил он.

И вот они погнались за другим зайцем— делом ми­стера Бальфура; спорили о речах, которые будут гово­риться, о том, какие должностные лица надо будет про­гнать и кто займет их место. Я приведу только два при­мера. Предлагали даже сблизиться с Симоном Фрэзером, чьи показания, если бы их удалось получить, наверно, оказались бы гибельными для герцога Арджайльского и Престонгрэнджа. Миллер чрезвычайно одобрял подоб­ную попытку. «Перед нами сочное жаркое,— говорил он,—всякому из нас хватит по кусочку». И при этой мыс­ли все облизывали губы. О другом уже перестали думать. Чарли Стюарт не помнил себя от восторга, предвкушая сладость мести его главному врагу — герцогу.

— Джентльмены,— воскликнул он, наполняя ста­кан,— я пью за шерифа Миллера! Его юридические по­знания всем известны, а о кулинарных свидетельствует стоящий перед нами пунш. Но когда дело доходит до политики!.— воскликнул он и осушил стакан.

— Да, но вряд ли это можно назвать политикой в том смысле, какой вы подразумеваете, друг мой,— сказал польщенный Миллер.— Это революция, если хотите. Мне кажется— я могу обещать это вам,— что историки будут вести счет годам с дела мистера Бальфура. Но если дело поведется как следует и осторожно, то революция эта будет мирной.

— Какое мне дело,если проклятым Кемпбеллам и надерут уши?!— кричал Стюарт, ударяя кулаком по столу.

Можете легко представить себе, что мне все это мало нравилось, хотя я едва мог сдержать улыбку, за­мечая какую-то наивность в этих старых интриганах. Но в мой расчет вовсе не входило перенести столько несча­стий единственно для возвышения шерифа Миллера или для того, чтобы произвести революцию в парламенте.

Поэтому я вмешался в разговор со всею простотою, кото­рую мог напустить на себя.

— Мне остается благодарить вас за ваш совет, джентльмены,— сказал я.—А теперь я, с вашего позво­ления, хотел бы задать вам два-три вопроса. Одна вещь, например, как-то совсем забыта: принесет ли это дело какую-либо пользу нашему другу Джемсу Глэнскому?

Все немного опешили и стали давать мне различные ответы, которые на практике сводились к тому, что Джемсу остается надеяться только на милость короля.

— Затем,— сказал я,— принесет ли это какую-нибудь пользу Шотландии? У нас есть пословица, что плоха та птица, которая грязнит собственное гнездо. Я помню,что, будучи еще ребенком,слышал,будто в Эдинбурге был бунт,который дал случай покойной королеве назвать эту страну варварской. Мне всегда казалось, что от этого бунта мы скорей проиграли, чем выиграли. Затем наступил сорок пятый год, и о Шотландии заговорили повсю­ду. Но я никогда не слышал, чтобы мы что-нибудь выигра­ли и сорок пятым годом. Теперь обратимся к делу мистера Бальфура, как вы его называете. Шериф Миллер говорит, что историки отметят этот год,— это меня ни­сколько не удивляет. Я только боюсь, что они отметят его как бедственный и достойный порицания период.

Проницательный Миллер уже пронюхал, к чему я клоню, и поторопился пойти по тому же пути.

— Сильно сказано, мистер Бальфур,— сказал он.— Очень дельное замечание.

— Нам следует затем спросить себя, хорошо ли это будет для короля Георга,— продолжал я.— Шерифа Миллера это,кажется,мало заботит.Но я сильно сомне­ваюсь в том, чтобы можно было разрушить здание, не на­неся его величеству удара, который мог бы оказаться роковым.— Я дал им время ответить, но ни один не изъ­явил на это желания.— Среди тех, кому это дело не должно было оказаться выгодным,—продолжал я,— шериф Миллер упомянул нескольких человек, в том чис­ле и меня. Надеюсь, он простит мне, но я думаю иначе. Я не колебался, пока дело шло о спасении жизни Джем­са, хотя и сознавал, что многим рискую. Теперь же я думаю, что молодому человеку, желающему сделаться юристом, неудобно утвердить за собой репутацию беспо­койного, мятежного малого, не достигнув еще двадцати лет.Что же касается Джемса,то, кажется, при настоя­щем положении дел, когда приговор уже почти вынесен, у него только и надежды, что на милость короля. Разве нельзя в таком случае обратиться непосредственно к его величеству, охранить репутацию высоких должностных лиц в глазах публики и избавить меня самого от положе­ния, которое может испортить мне карьеру?

Все сидели и глядели в свои стаканы. Я видел, что мой взгляд на дело им неприятен. Но у Миллера было на всякий случай готовое мнение.

— Если мне будет дозволено привести соображения нашего молодого друга в более оформленный вид,— сказал он,— то, насколько я понимаю, он предлагает нам включить факт его заключения, а также некоторые наме­ки на показания, которые он готовился дать,в доклад­ную записку правительству. Этот план имеет некоторые шансы на успех. Он может помочь нашему клиенту не хуже другого, пожалуй, даже лучше. Его величество, может быть, почувствует некоторую благодарность ко всем, имеющим отношение к этой записке, которой может быть придано значение чрезвычайно деликатного изло­жения верноподданнических чувств. И я думаю, что при редактировании ее надо именно подчеркнуть эту сторону.

Все кивнули, вздохнув, так как первый способ, несо­мненно, приходился им более по вкусу.

— Так пишите, пожалуйста, мистер Стюарт,— про­должал Мюллер,— я думаю, что записка может быть прекрасно подписана всеми нами, присутствующими здесь в качестве поверенных подсудимого.

— Это, во всяком случае, не может никому из нас повредить,— сказал Кольстоун, еще раз глубоко вздох­нув; он последние десять минут воображал себя лордом-адвокатом.

Вслед за этим они без особенного энтузиазма стали составлять записку, но за этим занятием вскоре вооду­шевились. Мне же не оставалось делать ничего другого, как глядеть на них и отвечать на случайные вопросы. Бумага была написана очень хорошо. Она начиналась с изложения фактов, относившихся ко мне, касалась награды, объявленной за мой арест, моей добровольной явки на суд, давления, оказанного на меня, моего зато­чения и прибытия в Инверари, когда уже было слишком поздно. Затем в ней излагались те чувства верности и радения об общественном благе, вследствие которых было решено отказаться от своего права действия. За­ключалась записка энергичным воззванием к королю

о помиловании Джемса.

Мне кажется, что меня лично принесли в жертву и представили беспокойным малым, которого вся эта группа юристов едва могла удержать от крайностей. Но я не придирался к этому, предложив только, чтобы меня выставили готовым дать собственные показания и под­твердить показания других перед любой следственной комиссией, и просил об одном:чтобы мне немедленно вы­дали копию.

Кольстоун мямлил и запинался.

— Это очень конфиденциальный документ,— ска­зал он.

— Мое положение относительно Престонгрэнджа со­вершенно особенное,— отвечал я.— Я, без сомнения, за­воевал его сердце в наше первое свидание, так что он с тех пор постоянно был мне другом. Если бы не он, джентльмены, я бы теперь был мертв или ожидал при­говора вместе с несчастным Джемсом. Поэтому-то я и хочу послать ему эту записку, как только она будет пе­реписана. Примите также во внимание, что этот шаг послужит мне защитой. У меня здесь есть враги, при­выкшие действовать энергично. Его светлость тут, у себя, и рядом с ним Ловат. Если наши действия окажутся хоть немного двусмысленными, я могу легко очутиться в тюрьме!

Так как у моих советчиков не нашлось ответа на эти соображения, они наконец решили согласиться и только поставили условие, что, препроводив эту бумагу Престонгрэнджу, я выразил бы ему почтение от имени всех присутствующих.

Адвокат в это время обедал в замке у его светлости. С одним из слуг Кольстоуна я послал ему записку, прося о свидании, и получил приглашение сейчас же повидаться с ним в одном частном доме. Я застал его одного в комнате. На лице его ничего нельзя было прочитать. Но у меня настолько хватило наблюдательности и ума, чтобы заметить в сенях несколько алебард и сообразить, что Престонгрэндж готов был арестовать меня немедленно, если бы это оказалось нужным.

— Так это вы, мистер Давид? — сказал он.

— Боюсь, что вы не особенно рады видеть меня здесь, милорд,— отвечал я.- Прежде чем начинать разговор о деле, мне хотелось бы выразить благодарность за ваши постоянные дружеские услуги, даже если бы теперь они и прекратились.

— Я уже раньше слышал о вашей благодарности,— сухо возразил он,— и думаю, что вы,вероятно,не для того вызвали меня из-за стола, чтобы еще раз выразить ее. На вашем месте я помнил бы также, что вы стоите пока на очень шаткой почве.

— Думаю, что теперь это кончилось, милорд,— ска­зал я.— Если только вы взглянете на эту бумагу, то, мо­жет быть, подумаете то же.

Он внимательно стал читать ее, сильно нахмурив лоб; он перечитывал то одну часть, то другую, точно взвеши­вая и сравнивая производимое ими впечатление. Лицо его немного прояснилось.

— Это еще не так плохо, могло быть и хуже,— ска­зал он,— хотя весьма возможно, что я еще дорого запла­чу за свое знакомство с мистером Давидом Бальфуром.

— Скорее за вашу снисходительность к этому зло­счастному молодому человеку, милорд,— заметил я.

Он продолжал просматривать бумагу, и настроение его, казалось, изменялось к лучшему.

— Кому я обязан этим?— спросил он наконец.— Ве­роятно, предлагались и другие вопросы. Кто же предло­жил этот частный метод? Миллер?

— Я сам, милорд,— отвечал я.— Эти джентльмены не оказали мне столько внимания, чтобы я отказался от чести, на которую имею право претендовать, избавляя их от ответственности, которую они справедливо должны вести. Дело в том, что все они были за процесс, который должен был произвести весьма значительные перемены в парламенте и оказаться для них, по их собственному выражению, жирным жарким. Когда я вмешался, они уже собирались разделить между собой все судебные должности. По некоторому соглашению, они должны были привлечь к себе и мистера Симона.

Престонгрэндж улыбнулся.

— Вот они, наши друзья!— сказал он.— А какие вы имели причины не соглашаться, мистер Давид?

Я высказал их ему без утайки, придавая, впрочем, больше веса и силы тем, которые касались самого Пре­стонгрэнджа.

— Вы были ко мне лишь справедливы,—сказал он.— Я так же энергично сражался за ваши интересы, как вы против моих. Но как могли вы прибыть сюда сегодня?— спросил он.— По мере того как дело затягивалось, я на­чинал беспокоиться, что назначил такой короткий срок, и даже ожидал вас завтра. Но сегодня— это мне никогда не приходило в голову!

Я, разумеется, не хотел выдавать Энди.

— Я думаю, что по дороге найдется не одна замучен­ная лошадь,— заметил я.

— Если бы я знал, что вы такой разбойник, вы бы дольше остались на Бассе,— сказал он.

— Кстати, милорд, возвращаю вам ваше письмо.

Я отдал ему записку, написанную измененным по­черком.

— Там был также конверт с печатью,— сказал он.

— У меня его нет,— ответил я.— На нем не было ни­чего, кроме адреса, так что он не может никого компро­метировать. Но вторая записка у меня, и я, с вашего позволения, желал бы сохранить ее.

Мне показалось, что он немного нахмурился, но ни­чего на это не возразил.

— Завтра,— заключил он,— нам здесь будет нечего делать, и я поеду обратно через Глазго. Я был бы очень рад разделить ваше общество, мистер Давид.

— Милорд…— начал я.

— Не отрицаю, что этим вы окажете мне услугу,— прервал он.— Я даже желаю, чтобы,когда мы вернемся в Эдинбург, вы остановились у меня. Мои дочери очень расположены к вам и будут рады вам. Если вы думаете, что я был вам полезен, то можете таким образом легко отплатить мне, не теряя при этом ничего, напротив, даже извлечете из этого некоторую пользу. Не всякого моло­дого человека вводит в общество королевский лорд-адвокат.

Несмотря на наше недавнее знакомство, этот джен­тльмен довольно часто задавал мне головоломные загадки. Теперь мне приходилось работать мозгами: он снова повторял старый вымысел об особенной благосклонности ко мне его дочерей, из которых одна была так добра, что насмехалась надо мной, а две другие едва соблаговолили заметить меня.Я должен был ехать с Престонгрэнджем в Глазго, должен был жить с ним в Эдинбурге и вступить в общество под его покровительством! Было уже доста­точно удивительно, что у него хватило добродушия про­стить меня. Почти невозможно было допустить в нем искреннее желание принять меня как гостя и быть мне полезным, и я стал искать тайного смысла его слов. Одно было ясно: если я стану его гостем, отступление будет невозможно— мне нельзя будет начать действовать. Кроме того, разве мое присутствие в его доме не унич­тожит язвительный смысл докладной записки? Ведь не смогут же серьезно отнестись к этой жалобе, когда по­страдавший будет гостем должностного лица, которое он больше всех обвиняет. Подумав об этом, я не мог сдержать улыбку.

— Это должно служить противодействием докладной записке? — спросил я.

— Вы очень хитры, мистер Давид,— сказал он,— и не совсем ошибаетесь: этот факт пригодится мне для защи­ты. Вы, впрочем, кажется, слишком низко цените мои дружеские чувства,которые совершенно искренни.Я чув­ствую к вам уважение, смешанное со страхом, мистер Давид,— сказал он улыбаясь.

— Я не только согласен,но и очень рад исполнить ваше желание,— отвечал я,— так как мое намерение— стать юристом, а ваше покровительство, милорд, будет для меня неоценимо! Кроме того, я от души благодарен вам и вашей семье за сочувствие и снисходительность. Но вот в чем затруднение. В одном пункте мы с вами значительно расходимся:вы стараетесь повесить Джемса Стюарта, я пытаюсь спасти его. Насколько моя поездка с вами может содействовать вашей защите, милорд, я в вашем распоряжении, но если она поможет повесить Джемса Стюарта, то я затрудняюсь обещать…

Мне показалось, что он вполголоса выругался.

— Вам действительно следует быть юристом. Суд— вот настоящая арена для вашего таланта,— с горечью сказал он и на некоторое время погрузился в молчание.—Вот что я скажу вам,— заключил он наконец,— теперь не может быть речи о Джемсе Стюарте,ни «за», ни «против» него. Джемс должен умереть. Жизнь его отда­на и принята или,если вам больше нравится, продана и куплена. Тут не поможет ни докладная записка, пи опровержение честного мистера Давида. Как ни старай­тесь, Джемсу Стюарту не будет помилования, примите это к сведению. Дело теперь идет обо мне одном: оста­ваться ли мне на своем посту или пасть. Не скрою от вас, что мне грозит некоторая опасность. Но почему? Может ли мистер Бальфур сообразить это? Не потому, что я неверно направил дело против Джемса — в этом, знаю, я буду оправдан,— не потому также, что я заточил мистера Давида на скале, хотя придерутся именно к этому, но потому, что я не пошел готовой и прямой дорогой, которую мне неоднократно указывали, и не отправил мистера Давида в могилу или на виселицу. Оттого и про­изошел скандал и эта проклятая докладная записка,— сказал он, ударяя по лежавшей на коленях бумаге.—Моя мягкость к вам привела меня в это затруднительное по­ложение. Хотелось бы мне знать, не слишком ли велико ваше снисхождение к собственной совести, если вы даже не находите нужным помочь мне?

Не было сомнения, что в его словах было много прав­ды: если Джемсу нельзя было помочь, то кому же мне оставалось помогать, как не этому человеку, который сам так часто помогал мне и даже теперь мог служить мне примером терпения? Кроме того, мне не только надоело, но и стыдно было постоянно подозревать и отказывать.

— Если вы назначите мне время и место, я буду го­тов сопровождать вас, милорд,— сказал я.

Он пожал мне руку.

— Мне кажется, что у моих барышень есть для вас новости,— сказал он мне на прощание.

Я ушел, чрезвычайно довольный тем, что заключил мир, но все-таки в душе немного озабоченный. Возвра­щаясь, я начал сомневаться, не был ли слишком уступ­чив. Впрочем, нельзя было отрицать, что лорд-адвокат, годившийся мне в отцы, был талантливым человеком вы­сокого звания и не раз в минуту опасности приходил мне на помощь. С большим удовольствием провел я остаток этого вечера в прекрасном, без сомнения, обществе адво­катов, но, пожалуй, с большим, чем следовало, количе­ством пунша. Хотя я и рано пошел спать, но не помню хорошенько, как добрался до кровати.