XXVI. Трое

Заслуживал ли я порицания или,скорее, участия, предоставляю судить другим. Проницательность моя, ко­торой у меня так много, не так велика, когда дело идет о дамах. Когда я будил Катриону, я, без сомнения, боль­ше всего думал о действии моих слов на Джемса Мора. Когда я возвратился и мы сели за стол, я из тех же со­ображений продолжал обращаться к молодой леди с хо­лодной почтительностью. Я и теперь думаю, что поступил умно: отец ее сомневался в невинности нашей дружбы, и сомнения эти я прежде всего должен был рассеять. Но и Катриона тоже заслуживает извинения. Между нами накануне была страстная и нежная сцена:мы обменя­лись поцелуями;я резко отбросил ее от себя; я кричал ей ночью из своей комнаты;она целые часы провела без сна, в слезах, и нельзя не предположить, что предметом ее ночных дум был я. И вдруг после всего этого ее раз­будили с непривычной церемонностью, назвали мисс Друммонд и так сдержанно с ней разговаривают! Понят­но, что это привело ее в заблуждение относительно моих действительных чувств и заставило вообразить, будто я раскаиваюсь и иду на попятный.

Наше взаимное непонимание произошло, видимо, вот почему: едва я увидел большую шляпу Джемса Мора, как стал думать только о нем, о его возвращении и его подозрениях; она же так мало придавала этому значения, что ничего не замечала, а все ее тревоги касались лишь того, что случилось накануне ночью. Это отчасти объяс­няется невинностью и смелостью ее характера,отчасти же тем, что Джемс Мор,который потерпел неудачу в разговоре со мной и был обезоружен моим приглашени­ем, не сказал ей ни слова на эту щекотливую тему. Во время завтрака уже стало ясно, что мы не понимаем друг друга. Я ожидал увидеть ее в собственном платье,а между тем она, точно забыв о присутствии отца, надела одно из лучших платьев,купленных мною, которое— она знала или думала — очень мне нравилось. Я ожидал, что она будет подражать моей сдержанности, будет холодна и церемонна, а вместо этого увидел ее раскрас­невшейся, возбужденной, с ярко блестевшими глазами. Она с какой-то вызывающей нежностью называла меня по имени, стараясь угадывать мои мысли и желания, точ­но заботливая или подозреваемая в неверности жена.

Но это продолжалось недолго. Когда я увидел, как она забывает о своих интересах, которые я поставил под угрозу, что теперь старался исправить, я удвоил собст­венную холодность, точно желая этим дать ей урок. Чем более она продвигалась вперед, тем более я отступал назад; чем более она обнаруживала близость наших от­ношений, тем я становился более утонченно вежливым, пока наконец даже отец ее, если бы он не был так поглощен едой, мог бы заметить это противоречие. Тогда она вдруг совершенно изменилась, и я с облегчением поду­мал, что она наконец поняла мой намек.

Весь день я провел на лекциях и в поисках новой квартиры, и, хотя мне мучительно недоставало нашей обычной прогулки, я,признаюсь, был счастлив при мыс­ли, что путь мой свободен, девушка снова в подобающих руках, отец доволен или,по крайней мере, примирен, а сам я могу свободно и честно отдаться своей любви. За ужином, как и всегда за столом, разговор поддержи­вал только Джемс Мор. Надо сознаться, что говорил он хорошо, если бы только можно было верить ему.Но я расскажу о нем подробнее дальше.Когда мы кончили ужинать, он встал, надел пальто и, глядя, как мне пока­залось, на меня, заметил, что у него есть дела в городе. Я принял это за намек на то, что и мне следует уходить, и встал. Тогда девушка, которая при входе моем едва поздоровалась со мной, взглянула на меня широко рас­крытыми глазами, как бы приказывая остаться. Я стоял между ними, поворачиваясь от одного к другому. Каза-лрсь, что оба не смотрят на меня. Она глядела на пол, он застегивал свое пальто, и это только увеличивало мое смущение. За мнимым равнодушием Катрионы таился сильный гнев, ежеминутно готовый прорваться. Поняв это, я испугался. Я был уверен, что собирается гроза, и, желая избегнуть ее, повернулся к Джемсу и отдался, если можно так выразиться, в его руки.

— Могу я чем-нибудь служить вам, мистер Друм­монд? — спросил я.

Он подавил зевок, что мне снова показалось притвор­ством.

— Что же, мистер Давид,— сказал он,— если вы так любезно предлагаете свои услуги,то укажите мне доро­гу в таверну(он назвал ее),где я надеюсь встретить ста­рого товарища по оружию.

Возражать было нечего, и я взял шляпу и плащ, чтобы сопутствовать ему.

— Что же касается тебя,— сказал он дочери,— то те­бе лучше всего лечь спать. Я вернусь домой поздно, а ра­но ложиться и рано вставать — это делает молодых деву­шек красивыми.

С этими словами он нежно поцеловал ее и, пропустив меня вперед, направился к двери.Все случилось так, и,по моему мнению,преднамеренно, что я едва успел прос­титься, однако заметил, что Катриона не глядела на меня, и приписал это страху перед Джемсом Мором.

До таверны было довольно далеко. Он всю дорогу го­ворил на темы, нисколько меня не интересовавшие, а у дверей расстался со мною очень холодно. Я пошел на новую квартиру,где не было ни камина, чтобы со­греться, ни иного общества, кроме собственных мыслей. Мысли эти были довольно радостные. Мне пока и в го­лову не приходило, что Катриона отвернулась от меня. Я воображал, будто мы можем считать себя женихом и невестой, и думал, что мы были слишком близки друг другу и разговаривали слишком нежно, чтобы разойтись из-за поступков, которых требовала самая необходимая осторожность. Более всего меня заботил мой будущий тесть,совсем не отвечавший мбим требованиям,а также предстоявшее объяснение с ним. Эта необходимость сму­щала меня по нескольким причинам. Во-первых, я крас­нел при одной мысли о своей крайней молодости и почти был готов отступиться, но соображал, что если они уедут из Лейдена и я не успею объясниться, то могу совсем потерять Катриону. Во-вторых, я понимал, что положение наше было двусмысленно, а объяснение, которое я дал Джемсу Мору на этот счет утром, было неудовлетвори­тельно. В общем, я решил, что отсрочка ничему не по­мешает, но не должна быть слишком долгой, и с пере­полненным сердцем лег в свою холодную постель.

На следующий день Джемс Мор стал жаловаться на мою комнату, и я предложил ему купить еще мебели. Придя на квартиру днем в сопровождении носильщиков, нагруженных стульями и столами, я застал девушку сно­ва одну. Она вежливо поздоровалась со мной, но сейчас же ушла в свою комнату, заперев за собою дверь. Я от­дал нужные распоряжения, заплатил носильщикам и от­правил их, стараясь; чтобы она слышала, как они уходят, и предполагая, что она сейчас же выйдет поговорить со мной. Я некоторое время подождал, потом постучал в дверь.

— Катриона! — позвал я.

Дверь отворилась, прежде чем я успел произнести ее имя: вероятно, Катриона стояла за ней и слушала.

Она так и осталась неподвижно стоять в дверях,только во взгляде ее, который я не берусь описать, была какая-то мучительная тревога.

— Неужели мы и сегодня не пойдем гулять? — спро­сил я, запинаясь.

— Благодарю вас,— сказала она,— мне не особенно хочется гулять теперь, когда вернулся мой отец.

— Но мне кажется, что он ушел и оставил вас одну,— заметил я.

— Не кажется ли вам также, что не любезно гово­рить мне это? — спросила она.

— Я не хотел огорчить вас,— возразил я.— Что с ва­ми, Катриона? Что я вам сделал? Зачем вы отворачивае­тесь от меня?

— Я вовсе не отворачиваюсь от вас,— медленно отве­тила она.— Я всегда буду благодарна другу, который был так добр ко мне. Я всегда, пока это в моей власти,останусь вашим другом. Но теперь, когда вернулся мой отец, Джемс Мор, многое должно измениться. Мне ка­жется, что были сказаны слова и совершены поступки, о которых бы лучше забыть. Но я всегда останусь вашим другом и все, что могу, и если это не то, что… не настоль­ко, как… Вам это, вероятно, все равно! Но я не хотела бы, чтобы вы слишком дурно думали обо мне. Вы сказа­ли правду: я еще слишком молода, чтобы поступать об­думанно. Надеюсь, вы не забыли, что я почти ребенок. Во всяком случае, мне не хотелось бы потерять вашу дружбу…

В начале этой тирады она была очень бледна, но по­том кровь прилила ей к лицу, так что не только слова ее, но и лицо, и дрожащие руки — все призывало меня к терпению. Я впервые увидел, как был неправ, что по­ставил ее в такое положение. Она поддалась минутной слабости, а теперь стояла предо мной пристыженная.

— Мисс Друммонд,— сказал я и, запнувшись, повто­рил эти слова,— мне бы хотелось, чтобы вы видели мое сердце! Вы бы прочли в нем, что уважение мое к вам не уменьшилось, я сказал бы даже, что оно увеличилось, если бы это было возможно. То, что произошло, только результат нашей ошибки: это должно было случиться, и чем меньше мы будем говорить об этом, тем лучше. Обещаю вам, что никогда больше не буду упоминать об этом. Хотелось бы мне обещать также, что не буду об этом и думать, но не могу: воспоминание это всегда оста­нется дорогим для меня. А друг я вам такой, что готов умереть за вас.

— Благодарю,— сказала она.

Мы некоторое время стояли молча,но печаль поне­многу овладела моим сердцем. Все мои мечты были раз­биты, любовь моя оказалась напрасной, и сам я, как прежде, был одинок.

— Да,— сказал я,— мы всегда останемся друзьями— это верно. Но мы теперь прощаемся, прощаемся со всем, что было. Я всегда буду знать мисс Друммонд, но я про­щаюсь с моей Катрионой.

Я взглянул на нее. Не могу сказать, видел ли я ее, но мне казалось, что она растет и становится более пре­красной в моих глазах. Тут я, должно быть, потерял го­лову, потому что снова назвал ее по имени и сделал шаг вперед, протягивая к ней руки.

Она отскочила, и лицо ее запылало, точно я ударил ее. При виде этого и у меня кровь прилила к сердцу от раскаяния и досады. Я не нашел слов для извинения, низко поклонился ей и вышел из дому.

Прошло, должно быть, дней пять без всякой переме­ны. Я видел ее только за столом и, разумеется, в обще­стве Джемса Мора.

Катриона теперь часто бывала одна. Когда отец ее сидел дома, он был с нею довольно нежен. Но он посто­янно уходил по своим делам или ради развлечений, не давая себе труда даже найти для этого подходящий предлог. Когда у него были деньги, он проводил ночи в таверне, и это случалось чаще, чем я мог ожидать. Однажды он не явился к столу, и нам с Катрионой при­шлось наконец приняться за еду без него. Это был ужин, по окончании которого я немедленно ушел, сказав, что, вероятно, она предпочитает остаться одна. Она с этим согласилась, и, странно сказать, я поверил ей. Я дей­ствительно думал, что ей неприятно видеть меня, так как я напоминал ей минуту слабости, о которой ей совестно было вспоминать. Ей приходилось оставаться одной в комнате, где нам бывало так весело вместе при свете камина, видавшего столько нежных минут. Она сидела одна и думала о том, что уронила свое девичье достоинство, выказав чувства, которые отвергли. А в то же время я сидел тоже один и читал себе проповеди о че­ловеческой слабости и женской стыдливости. И я думаю, что никогда двое безумцев не были более несчастны из-за недоразумения.

Что касается Джемса, то он ни на что не обращал внимания: он ничем не интересовался, кроме своего кармана, своей утробы да хвастливой болтовни. Не успе­ло пройти и двенадцати часов с его приезда, как он сде­лал у меня маленький заем. Через тридцать часов он попросил еще денег и получил отказ. Как деньги, так и отказы он принимал с одинаковым добродушием. В нем действительно была какая-то внешняя величавость, ко­торая могла действовать на его дочь. Вид, который он обыкновенно принимал в разговоре, его изящная наруж­ность и широкие привычки — все это очень гармонирова­ло с его обликом. Для меня же после двух первых встреч он был ясен как день: я видел, что это черствый эгоист, наивный в своем эгоизме. Я слушал его хвастливый раз­говор об оружии и «старом солдате», о «бедном гайлэндском джентльмене» и о «силе моей страны и друзей», точно то была болтовня попугая.

Удивительно, но он, кажется, иногда сам верил от­части своим рассказам. Он был так лжив, что, пожалуй, едва ли замечал свою ложь. Например, минуты уныния были у него совершенно искренни. Временами он бывал самым молчаливым, любящим,нежным созданием в ми­ре,держал, точно большой ребенок, руку Катрионы в своих руках и просил меня не покидать его, если я хоть немного его люблю. Его, положим, я не любил, но зато любил его дочь. Он настойчиво умолял нас развлекать его беседой, что при наших отношениях было очень трудно, и затем снова принимался за горькие сожаления о родной стране и друзьях, а также за гэльские песни.

— Это одна из меланхоличных песен моей родины,— говаривал он.— Вы удивляетесь, что видите солдата пла­чущим. Это доказывает только, что я считаю вас близким другом. Мотив этой песни в моей крови, а слова идут из сердца. Когда я вспоминаю свои багряные горы, и крики диких птиц, и быстрые потоки, сбегающие с холмов, я не постыдился бы плакать и перед врагами.— Затем он сно­ва пел и переводил мне слова песен на английский язык с большими остановками и выражениями досады.—Здесь говорится,— рассказывал он,— что солнце зашло, сраже­ние кончилось и храбрые вожди потерпели поражение. И еще говорится,что звезды видят, как они убегают в чужие страны или лежат мертвые на багряных горах; никогда больше не издадут они военного клича и не омо­ют ног в ручьях долины.Если бы вы хоть немного знали этот язык, то сами плакали бы, так выразительны эти слова, но передавать их по-английски — похоже на на­смешку.

Я находил, что во всем этом была некоторая доля на­смешки, но между тем здесь было и настоящее чувство, и за это я, кажется, больше всего ненавидел Джемса Мора. Меня задевало за живое, когда я видел, как Кат­риона заботится о старом негодяе и плачет сама при ви­де его слез. Между тем я был уверен, что половина его печали происходила от неумеренной выпивки накануне. Бывали минуты, когда мне хотелось дать ему взаймы крупную сумму с тем, чтобы больше не видеть его. Но в таком случае я не увидел бы также и Катрионы, а это было не то же самое, и, кроме того, совесть не разрешала мне бросать деньги на человека, который был таким пло­хим отцом семейства.