XXIV. Подробная история книги доктора Гейнекциуса

Квартира, которую мы нашли, находилась на верхнем этаже дома, выходившего на канал.У нас было две ком­наты; во вторую надо было проходить через первую; в каждой, по голландскому обычаю, в пол было вделано по камину. Из окон нашей квартиры виднелись верхуш­ка дерева, росшего на маленьком дворике под нами, ку­сочек канала, дома голландской архитектуры и церков­ный шпиль на противоположном берегу. На шпиле этом висел целый набор восхитительно звучавших колоколов, а солнце в ясные дни светило прямо в наши комнаты. Из ближайшей таверны нам приносили вкусные обеды и ужины.

В первую ночь мы оба почувствовали сильное утом­ление, в особенности Катриона. Мы мало говорили и сразу после ужина я уложил ее в постель. На следующее утро я прежде всего написал записку Спроту, прося его выслать вещи Катрионы, а также несколько слов Алану на имя его вождя. Потом, отправив письма, я приготовил завтрак и только тогда разбудил Катриону. Я немного смутился, когда она вышла ко мне в своем единственном платье и в чулках, запачканных дорожной грязью.По справкам, которые я навел, должно было пройти не­сколько дней, пока ее вещи прибудут в Лейден, и ей было необходимо сменить одежду. Сначала она не хотела вво­дить меня в расходы, но я напомнил, что теперь она сестра богача и должна быть подобающе одета. Не успе­ли мы войти во вторую лавку, как у нее заблестели глаза. Мне нравилось, что она так невинно и от всей ду­ши радуется покупкам. Но замечательнее всего было то, что и я сам начал с воодушевлением заниматься этим делом. Мне все время казалось, что я накупил мало вещей или они недостаточно хороши для нее, и я не уставал любоваться ею в различных нарядах. Я начинал немного понимать увлечение мисс Грант нарядами. Дело в том, что когда наряжаешь красивую особу,то самое это занятие становится красивым.Надо сказать, что голландские ситцы были чрезвычайно дешевы и изящны, но мне как-то совестно написать здесь, сколько я запла­тил за чулки. Все-таки я истратил настолько большую сумму на это удовольствие (не могу иначе назвать его), что долгое время совестился тратить еще, и, чтобы воз­местить убыток, оставил наши комнаты бедно обстав­ленными. У нас были постели; Катриона была достаточ­но нарядна; были свечи,при которых я мог видеть ее,—на мой взгляд этого было достаточно.

Окончив наши странствия по лавкам, я оставил ее дома со всеми покупками, а сам отправился на длинную прогулку,во время которой прочел себе наставление. Я приютил под своей кровлей молодую,чрезвычайно красивую девушку, невинность которой была для нее главной опасностью. Разговор мой со старым голландцем и ложь, к которой я должен был прибегнуть, дали мне некоторое понятие о том, что мое поведение выглядело подозрительным в глазах посторонних. Теперь же, после того как я пришел в восхищение от ее красоты и потра­тил массу денег на ненужные покупки, я и сам насторо­жился. Я спрашивал себя: если бы у меня действительно была сестра, стал ли я так компрометировать ее? Затем, считая подобный случай слишком проблематичным, изме­нил свой вопрос, спрашивая себя, доверил бы я Катриону другому человеку или нет. Ответ на это заставил меня покраснеть. Но раз я уже попал сам и поставил девушку в такое неподходящее положение, тем более я был обя­зан обращаться с нею в высшей степени бережно. В от­ношении хлеба и крова она совершенно зависела от ме­ня.Если бы я оскорбил ее чувство стыдливости, у нее не осталось бы другого пристанища. Я был хозяином квар­тиры и покровителем девушки, и тем менее у меня могло быть оправданий, если бы я воспользовался своим поло­жением, хотя бы для самого честного ухаживания. Даже самое честное ухаживание было бы недобросовестным в этих удобных для меня обстоятельствах, которые ника­кие благоразумные родители не допустили бы ни на ми­нуту. Я видел, что должен стараться как можно дальше держаться от нее, однако все-таки не слишком далеко. Хоть я не имел права играть роль влюбленного, но дол­жен был постоянно и по возможности приятным образом исполнять роль хозяина. Очевидно, для этого требова­лось много такта и умения, может быть,больше, чем то было возможно в мои годы. Но я попал в положение, ко­торого бы даже ангелы испугались, и из него не было другого выхода, кроме корректного поведения. Я соста­вил целый ряд правил для руководства, помолился, что­бы мне дана была сила следовать им, и в качестве более земной поддержки в этом деле купил себе учебник по за­коноведению. Так как больше ничего я не мог придумать, то ограничился этими серьезными соображениями. В го­лове моей стали роиться приятные мысли, и, возвращаясь домой, я, казалось, не шел, а несся по воздуху. При одной мысли о «доме» и о той, которая ждала меня в этих че­тырех стенах, сердце забилось у меня в груди.

Беспокойство мое началось с самого моего возвраще­ния. Катриона с явной и трогательной радостью выбежа­ла мне навстречу. Она была одета в новое платье, кото­рое я купил ей, и выглядела в нем еще более красивой. Она все ходила вокруг меня и приседала, желая, чтобы я разглядел ее наряд и полюбовался им. Вероятно, я сделал это очень нелюбезно, так как помню, что даже стал запинаться.

— Ну, — сказала она,— если вас не интересуют мои красивые платья, то посмотрите, что я сделала с нашими комнатами.

Действительно, квартира была хорошо подметена, и в обоих каминах горел огонь.

Я был рад случаю показаться более строгим, чем был на самом деле.

— Катриона,— сказал я,— я очень недоволен вами: вы не должны входить в мою комнату. Один из нас дол­жен быть главой, пока мы живем вместе. Приличнее, что­бы то был я, как мужчина и как старший, и я требую этого от вас.

Она сделала один из своих обворожительных реве­рансов.

— Если вы будете сердиться,— сказала она,—мне придется стараться угождать вам,Дэви. Я буду очень послушна: ведь каждая ниточка на мне принадлежит вам. Но и вы не будьте слишком сердитым: теперь у меня никого нет, кроме вас.

Я был глубоко тронут, и в наказание самому себе поторопился сгладить впечатление от моих резких слов. Это было сделать нетрудно, тем более что Катриона, ве­село улыбаясь, повела меня в комнаты. При виде ее милых взглядов и жестов сердце мое совершенно растая­ло. Мы весело пообедали и были так нежны друг с дру­гом, что даже смех наш звучал ласково.

Но среди веселья я вдруг вспомнил свои добрые намерения, неловко извинился и сел за учение.Книга, которую я купил, была толстая и поучительная:это было сочинение покойного доктора Гейнекциуса. Я в последую­щие дни много читал ее и часто радовался, что некому спросить меня о моем чтении. Помню, что Катриона иногда кусала губы, глядя на меня, и это мучило меня. Таким образом она оставалась в полном одиночестве, тем более что сама никогда не держала книги в руках. Но что мне было делать? Вечер прошел почти в совершенном безмолвии.

Я был готов поколотить сам себя.В эту ночь я не мог заснуть и в бешенстве, полный раскаяния,ходил взад и вперед босиком по комнате,пока почти не замерз, так как камин потух, а мороз был очень силен.Сознание,что она тут, в соседней комнате, и даже может слышать,как я хожу, воспоминание о моей грубости и о том, что я должен продолжать в том же духе или совершить бесчестный поступок, лишали меня рассудка. Я находился как бы между Сциллой и Харибдой. «Что она должна думать обо мне?» — эта мысль приводила меня в отчая­ние. «Что будет с нами?» — эта мысль снова закаляла мою решимость. То была первая бессонная ночь,полная сомнений и колебаний. Много подобных ночей мне пред­стояло провести, гуляя взад и вперед как сумасшедший, плача иногда как ребенок, временами молясь, как искренне верующий.

Молиться не особенно трудно. Трудности обыкновенно появляются на практике. В присутствии девушки, в осо­бенности когда я допускал вначале некоторые вольности, я иногда терял над собою власть. А между тем сидеть весь день в одной комнате с ней и притворяться, что за­нят Гейнекциусом, было выше моих сил. В конце концов я прибегнул к такому средству: я надолго уходил, посе­щал лекции и слушал профессоров, часто совсем без внимания, доказательство чему я недавно нашел в за­писной книжке того времени; бросив следить за поучительной лекцией, я царапал на ее страничках очень скверные стихи, хотя латинский язык, которым они были написаны, пожалуй, превзошел мои ожидания. К несчастью, польза от этого образа действий была невелика. У меня оставалось меньше времени на искушение, но зато, когда я возвращался домой, искушение еще больше усиливалось. Так как Катриона все дни проводила в одиночестве, то стала с таким возрастающим жаром встречать мое возвращение, что я едва мог противиться ей. Я должен был грубо отталкивать ее дружеские ласки. Иногда это так оскорбляло ее, что мне приходилось неж­ным вниманием заглаживать свою вину. Таким образом, наше время проходило в постоянной смене настроений, в ссорах и примирениях.

Больше всего меня тревожила необычайная доверчи­вость Катрионы: она меня удивляла и восхищала и в то же время заставляла жалеть девушку. Катриона, оче­видно, совсем не понимала своего положения и не заме­чала моей борьбы с собой, встречая каждый знак моей слабости с радостью. А когда я снова замыкался в своей крепости, она не всегда умела скрыть печаль. Были минуты, когда я думал: «Если бы она была влюблена по уши и всячески старалась покорить меня, она вряд ли повела бы себя иначе».

Чаще всего мы ссорились из-за ее платьев. Мой багаж вскоре прибыл из Роттердама, а ее вещи— из Гельвута. У нее теперь оказалось два гардероба, и не знаю как, но между нами как бы установилось молчаливое согла­шение: когда она была дружески расположена ко мне, она надевала платье, которое я ей подарил: в противном же случае— свое собственное. Это означало, что она недовольна мною.Я в душе понимал это,но обыкновен­но бывал настолько разумен, что не подавал виду, будто что-нибудь замечаю.

Раз, однако, я впал в еще большее ребячество, чем она. Случилось это следующим образом. Возвращаясь с лекции и думая о ней с нежностью и любовью, но вместе с тем и с некоторой досадой, я заметил, что досада эта мало-помалу улетучилась.Увидев в витрине магазина цветок, одни из тех, которые голландцы так искусно выращивают, я последовал минутному влечению и купил его для Катрионы. Я не знаю названия цветка, помню только, что он был розовый. Я думал, что он понравится ей, и отнес его домой с нежным чувством в сердце. Ухо­дя,я оставил ее в подаренном мною платье, а когда я вернулся, то и платье было на ней другое, и выражение лица ее совсем изменилось. Я оглядел ее с головы до ног, заскрежетал зубами, распахнул окно и выбросил свой цветок во двор,а затем— то ли в приступе бешенства,то ли из предосторожности — выбежал из комнаты и хлопнул за собою дверью.

На крутой лестнице я чуть не упал. Это привело меня в себя, и я сейчас же понял, как бессмысленно мое пове­дение. Я пошел не на улицу, как сперва хотел, а во дво­рик, где обычно никого не было и где я увидел свой цветок, который мне обошелся гораздо дороже своей настоящей стоимости, висящим на безлистном дереве.Стоя на берегу канала,я смотрел на лед. Деревенские жители пробегали мимо меня на коньках, и я с завистью глядел на них. Я не видел выхода из своего положения. Мне не оставалось ничего, как вернуться в комнату, из которой я только что убежал. У меня больше не было сомнения в том, что я обнаружил свои тайные чувства. Что еще хуже, я в то же время— с глупым ребячест­вом— оказался невежливым но отношению к моей без­защитной гостье.

Она, вероятно, видела меня из открытого окна. Мне казалось, что я не очень долго стоял на дворе, как вдруг услыхал скрип шагов по замерзшему снегу и, сердито повернувшись — я не желал, чтобы прерывали мои размышления,— увидел Катриону. Она переоделась снова.

— Разве мы не пойдем гулять сегодня? — спросила она.

Я в смущении глядел на нее.

— Где ваша брошка? — спросил я.

Она поднесла руку к груди и сильно покраснела.

— Я забыла ее,— сказала она.— Я сбегаю за нею на­верх, и тогда, не правда ли, мы пойдем гулять?

В этих словах ее слышалась мольба, которая привела меня в замешательство. Я не находил слов, чтобы отве­тить ей, и лишь молча кивнул головой. Как только она ушла, я влез на дерево и достал цветок, который и пре­поднес ей, когда она вернулась.

— Я купил его для вас, Катриона,— сказал я.

Она с нежностью, как мне показалось, прикрепила цветок к груди вместе с брошкой.

— Он не стал лучше от моего обращения,— продол­жал я, краснея.

— Мне он от этого не меньше нравится, можете быть уверены,— сказала она.

Мы в этот день разговаривали мало. Она казалась настороженной, хотя и не выказывала враждебного чув­ства. Во время нашей прогулки и позже, когда мы при­шли домой и она поставила цветок в кувшин с водой, я не переставал думать о том, какая загадка— женщина. То я удивлялся тому, что она до сих пор не заметила моей любви, а то мне казалось, что она уже давно все заметила, но из чувства приличия это скрывает.

Каждый день мы отправлялись гулять. На улицах я чувствовал себя спокойнее, не так следил за собою, а главное, там не было Гейнекциуса. Поэтому наши про­гулки были не только отдыхом для меня, но и особенным удовольствием для бедной девочки. Возвращаясь в на­значенное время, я обыкновенно заставал ее уже одетой и горящей нетерпением пойти погулять. Она старалась продолжить прогулки до крайних пределов, точно боясь, как и сам я, минуты возвращения. Вряд ли около Лейде­на осталось какое-нибудь поле или берег реки, где бы мы не гуляли. За исключением этих прогулок, я не раз­решал ей выходить из квартиры, боясь, как бы она не встретила каких-нибудь знакомых, отчего наше положе­ние стало бы чрезвычайно затруднительным. Опасаясь того же самого, я не позволял ей ходить в церковь да и сам не ходил туда, а довольствовался молитвой вместе с Катрионой в нашей комнате,с благим намерением,но,сознаюсь, с большой рассеянностью. Действительно, на меня вряд ли что так действовало, как эти коленопрекло­нения рядом с нею перед богом, точно мы были мужем и женой.

Как-то раз шел сильный снег. Мне казалось невоз­можным идти гулять, и я был очень удивлен, найдя ее одетой и ожидающей меня.

— Я не могу отказаться от прогулки! — воскликнула она.— Вы, Дэви, дома никогда не бываете хорошим мальчиком. Я только и люблю вас, что на открытом воз­духе. Я думаю, нам лучше стать цыганами и жить на большой дороге.

Это была самая приятная наша прогулка. Когда па­дали густые хлопья снега, она прижималась ко мне. Снег сыпался и таял на нас; капли снега висели на ее румя­ных щеках, точно слезы, и скатывались с ее улыбающих­ся губ. При виде этого у меня точно прибавлялось силы, н я чувствовал себя великаном. Мне казалось, что я мог бы поднять ее и убежать с нею на край света. Во время прогулки мы разговаривали удивительно свободно и нежно.

Было уже совершенно темно, когда мы подошли к двери нашего дома. Она прижала мою руку к своей груди.

— Благодарю вас за эти счастливые часы,— прого­ворила она растроганным голосом.

Смущение,которое я испытал при этих словах, быстро заставило меня принять меры предосторожности. Не успели мы войти в комнату и зажечь огонь, как она уви­дела суровое и непреклонное лицо человека, изучающего Гейнекциуса. Катриона, без сомнения, была огорчена бо­лее обыкновенного, да и мне было труднее, чем всегда, сохранить свою внешнюю холодность. Даже за едой я едва решился поднять на Катриону глаза и, как только закончился обед, снова занялся законоведением с более рассеянным видом и меньшим пониманием, чем обыч­но… Мне помнится, что, читая, я слышал, как сердце мое стучало, точно столовые часы. Как я ни притворялся, что занимаюсь, но глаза мои все-таки, с кользя над книгой, направлялись к Катрионе. Она сидела на полу около моего большого сундука, пламя камина освещало ее и, отбрасывая на лицо ее удивительные оттенки, застав­ляло его казаться то пылающим, то совершенно темным.

Она смотрела то на огонь, то опять на меня, и тогда меня обуревал страх за себя, и я начинал переворачи­вать страницы Гейнекциуса.

Вдруг она громко воскликнула.

— О, почему не приходит мой отец?— и залилась по­током слез.

Я вскочил, швырнул Гейнекциуса в огонь, подбежал к ней и обнял ее.

Она резко оттолкнула меня.

— Вы не любите своего друга,—сказала она.— Я бы могла быть так счастлива!. —И продолжала: — О, что я сделала, за что вы так ненавидите меня?

— Ненавижу вас?!— воскликнул я, крепко держа ее.— О слепая, неужели вы не видите моего несчастного сердца? Неужели вы думаете, что когда я сижу тут и читаю эту дурацкую книгу,которую я только что сжег,черт бы ее побрал, я могу думать о чем-нибудь другом, кроме вас? Каждый вечер сердце мое надрывается, когда я вижу, что вы сидите совершенно одна. А что я могу сделать? Вы здесь под защитой моей чести. Неужели вы хотите наказать меня за это? Неужели вы за это стане­те отталкивать своего преданного слугу?

При этих словах она слабым, неожиданным движени­ем прижалась ко мне. Приблизив ее лицо к своему, я по­целовал ее; она же склонила голову ко мне на грудь, крепко обнимая меня. Голова моя кружилась, точно у пьяного. И вдруг я услышал ее голос, тихий, заглушен­ный моей одеждой.

— Вы вправду целовали ее? — спросила она.

Я почувствовал такое сильное изумление, что был потрясен.

— Мисс Грант?— воскликнул я растерянно.— Да, я попросил ее поцеловать меня на прощание, что она и сделала.

— Ну что ж,— сказала она,— во всяком случае, вы и меня тоже поцеловали.

Эти странные и милые слова объяснили мне, в чем дело. Я встал сам и поставил ее на ноги.

— Не годится так говорить,— сказал я,— это невоз­можно, совсем невозможно! О Кэтрин, Кэтрин!

Последовала пауза, во время которой я не был в со­стоянии произнести ни слова.

— Ложитесь спать,— наконец сказал я.— Ложитесь спать и оставьте меня.

Она повернулась, послушная, как ребенок, и вскоре остановилась уже в самых дверях.

— Спокойной ночи, Дэви!— сказала она.

— Спокойной ночи, дорогая моя!— воскликнул я, в страстном порыве схватил ее снова и прижал к себе так, что, казалось, мог сломать ее. Через минуту я вы­толкнул ее из комнаты, с силою захлопнул дверь и остал­ся один.

Слово вырвалось, наконец правда была сказана. Я, как вор, вкрался в душу молодой девушки. Она, слабое, невинное создание, была теперь совершенно в моей власти. Какое мне оставалось средство защиты? Точно символом было то, что Гейнекциус, мой прежний защит­ник, сожжен. Я раскаивался, но между тем в душе не мог порицать себя за эту большую ошибку. Мне казалось невозможным сопротивляться ее наивной смелости или последнему испытанию— ее слезам. Но все эти извине­ния делали мой грех еще значительнее: девушка была так беззащитна, а положение мое представляло столько преимуществ!

Что теперь будет с нами? Мне казалось, что нам нельзя больше оставаться в одной квартире. Но куда мне уйти? Куда уйти ей? Не по нашему выбору и не по нашей вине жизнь заключила нас вместе в это тесное жилище. У меня появилась дикая мысль немедленно же­ниться на ней, но я тут же с негодованием отвергнул эту мысль:она была еще дитя,не знала собственного сердца. Я поймал ее врасплох и ни в коем случае не должен воспользоваться этим. Я не только должен сохранить ее невинной,но и свободной, такой, какой она пришла ко мне.

Я уселся перед камином, размышляя, терзаясь рас­каянием и тщетно ломая голову в поисках спасения. Когда около двух часов ночи в камине оставалось только три красных уголька и весь город уже спал, я услышал тихий плач в соседней комнате. Бедная девочка, она думала, что я сплю. Она сожалела о своей слабости и о том, что, может быть,— помоги ей бог!— была слиш­ком смела, и в ночной тишине облегчала грудь слезами. Нежные и горькие чувства, любовь, раскаяние и жалость боролись в моей душе. Мне казалось, что я обязан осу­шить ее слезы.

— О постарайтесь простить меня! — воскликнул я.— Постарайтесь простить меня! Забудем все, попытаемся всё забыть.

Ответа не последовало, но рыдания прекратились. Я еще долгое время стоял со сжатыми кулаками. Нако­нец ночной холод пронизал меня насквозь, я вздрогнул, и разум мой пробудился.

«Этим ты делу не поможешь, Дэви,— подумал я.— Ложись в постель и постарайся заснуть. Утро вечера мудренее».