V. В доме адвоката

На следующий день, в воскресенье 27 августа, я имел возможность слышать несколько известных эдинбургских проповедников, о которых мне рассказывал когда-то раньше мистер Кемпбелл. Увы, я с таким же успехом мог бы находиться в Иссендине и слушать самого мисте­ра Кемпбелла! Сумятица в моих мыслях, которые по­стоянно возвращались к свиданию с Престонгрэнджем, мешала мне быть внимательным. На меня гораздо мень­шее впечатление произвели рассуждения духовных лиц, чем вид громадного сборища народа в церкви, похожего, как я думал, на толпу в театре или— при моем тогдаш­нем расположении духа— в залах суда. Такое впечатле­ние на меня произвела в особенности Весткирка с ее тремя ярусами галерей, куда я пришел в напрасной на­дежде увидеть мисс Друммонд.

В понедельник я в первый раз в жизни пошел к ци­рюльнику и остался очень доволен результатами его ра­боты. Отправившись оттуда к адвокату, я у дверей его дома снова увидел красные мундиры солдат, выделяв­шиеся ярким пятном в переулке. Я посмотрел вокруг, же­лая найти молодую леди и ее спутников, но нигде не было видно их следа. Зато как только меня ввели в комнату, где я провел такие томительные часы в субботу, я в углу заметил высокую фигуру Джемса Мора. Он, казалось, находился в мучительном беспокойстве, все время двигал руками и ногами, а глаза его тревожно бегали по стенам маленькой комнаты. Я с жалостью вспомнил о его отча­янном положении. То ли поэтому, то ли потому, что я все еще интересовался его дочерью, я заговорил с ним.

— Доброе утро, сэр,— сказал я.

— Желаю вам того же, сэр,— отвечал он.

— Вы ожидаете свидания с Престонгрэнджем? — спросил я.

— Да, сэр, и молю бога, чтобы ваше дело к этому джентльмену было приятнее моего,— отвечал он.

— Надеюсь, по крайней мере, что вас ненадолго за­держат, так как, вероятно, вас примут прежде меня,— сказал я.

— Всех принимают прежде меня,— возразил он, по­жимая плечами и поднимая руки.— Прежде было иначе,сэр, но времена меняются.Не так было, когда и шпага что-нибудь значила, молодой джентльмен, и когда было достаточно называться солдатом, чтобы обеспечить себе пропитание.

Он произнес эту тираду немного в нос, с той гайлэндской манерой, которая выводила меня из себя.

— Ну, мистер Мак-Грегор,— сказал я,— мне кажет­ся, что главное достоинство солдата — молчание, а пер­вая добродетель его — покорность судьбе.

— Я вижу, что вы знаете мое имя…— и, скрестив ру­ки, он поклонился мне,— хотя сам я не смею его произ­носить.Оно слишком хорошо известно,враги слишком часто видели мое лицо и слышали мое имя. Поэтому я не должен удивляться, если и то и другое известно лю­дям, которых я не знаю.

— Которых вы совсем не знаете, сэр,— заметил я,—так же как не знают и другие. Но если вы желаете знать, то мое имя Бальфур.

— Это прекрасное имя,— вежливо ответил он,— его носят порядочные люди. Я припоминаю теперь, что один молодой джентльмен, носивший то же имя, в сорок пятом году был врачом в моем батальоне.

— Это, вероятно, был брат Бальфура из Бэса,— отве­чал я, так как теперь был уже подготовлен к вопросу о враче.

— Он самый, сэр,— сказал Джемс Мор,— а так как ваш родственник был мне товарищем по оружию, то позвольте пожать мне вашу руку.

Он долго и нежно жал мне руку, все время радостно глядя на меня, точно отыскал родного брата.

— Да,— сказал он,—времена переменились с тех пор, как вокруг меня и вашего родственника свистели пули.

— Ои приходился мне очень дальним родственни­ком,— сухо отвечал я,— и должен признаться, что я ни­когда не видел его.

— Все равно,— заметил он,— я в этом не вижу раз­ницы. А вы сами, я думаю, тогда не были в деле; я что-то не могу припомнить ваше лицо, которое забыть до­вольно трудно.

— В тот год, о котором вы упоминаете, мистер Мак-Грегор, я поступил в приходскую школу,— ответил я.

— Вы так еще молоды!— воскликнул он.— О, тогда вы никогда не поймете, что значит для меня эта встреча. Встретиться в минуту несчастия здесь, в доме моего вра­га, с родственником товарища по оружию — это придает мне бодрости, мистер Бальфур, так же как звук гайлэнд-ских флейт! Да, сэр, многим из нас приходится с грустью, а некоторым и со слезами вспоминать прошлое. В своей стране я жил как король: с меня было достаточно моего палаша, моих гор и верности моих земляков и друзей. Теперь меня содержат в вонючей тюрьме. И знаете ли, мистер Бальфур,— продолжал он, взяв меня за руку и расхаживая со мною по комнате,— знаете ли, сэр, что я не имею самого необходимого! Злоба моих врагов ли­шила меня средств.Как вам известно, сэр, я заключен по ложному обвинению в преступлении, в котором так же невинен, как и вы. Меня не осмеливаются судить, а пока держат голого и босого в тюрьме. Желал бы я встретить вашего родственника или его брата из Бэса! И тот и дру­гой были бы рады помочь мне. Тогда как вы сравнитель­но чужой…

Мне совестно рассказывать все, что он наговорил мне, как он клянчил и жаловался, а также то, как я отрывисто и сердито ему отвечал. Иногда мне хотелось заткнуть ему рот какой-нибудь мелочью. Но это было свыше моих сил, из чувства ли стыда и самолюбия, из-за себя ли са­мого или Катрионы, оттого ли, что я считал такого отца недостойным его дочери, или потому, что меня сердила лживость этого человека, не знаю. Он продолжал льстить мне и восхвалять меня, расхаживая со мной по этой ма­ленькой комнате, всего в три шага длины.Я несколькими краткими ответами успел уже значительно рассердить, хотя не совсем еще лишить надежды этого попрошайку, когда Престонгрэндж появился в дверях и любезно при­гласил меня в большую комнату.

— Я буду некоторое время занят,—сказал он,— а чтобы вы не сидели без дела, я хочу представить вас моим трем прекрасным дочерям, о которых вы, может быть, слышали, так как они, пожалуй, более из­вестны, чем их отец.

Он провел меня в длинную комнату, помещавшуюся этажом выше, где за пяльцами с вышиванием сидела худощавая старая леди, а у окна стояли три самые кра­сивые девушки в Шотландии, так мне, по крайней мере, показалось.

— Это мой новый друг, мистер Бальфур,—сказал адвокат, взяв меня под руку.— Давид, это моя сестра, мисс Грант, которая так добра, что заведует моим хозяй­ством, и будет очень рада, если чем-нибудь сможет помочь вам. А вот,— прибавил он,— обращаясь к моло­дым девушкам,— вот мои три прекрасные доче-р и. Как вы находите, мистер Давид, которая лучше всех? Держу пари, что он никогда не дерзнет ответить, как честный Алан Рамсэй!

Все трое, а также старая мисс Грант громко возму­тились против этой выходки, которая и у меня— я знал стихи, на которые он ссылался,— вызвала румянец сты­да. Мне казалось, что отцу непростительно цитировать подобные вещи, и я был очень поражен, что молодые леди, порицая его или делая вид, что порицают, в то же время смеялись.

Они все еще смеялись, когда Престонгрэндж вышел из комнаты и оставил меня, как рыбу на песке, в этом совсем неподходящем для меня обществе. Оглядываясь теперь назад,на то, что последовало,я не могу отрицать, что был поразительно бесчувствен и что леди, должно быть, были очень хорошо воспитаны, если терпели меня так долго. Тетка, положим, сидела за своим вышиванием и только иногда поднимала голову и улыбалась, но ба­рышни, в особенности старшая, притом и самая краси­вая, оказывали мне большое внимание, за что я совсем не умел отплатить им. Я напрасно убеждал самого себя, что у меня есть некоторые достоинства и хорошее поме­стье, что мне нет причины чувствовать себя смущенным в обществе молодых девушек, из которых старшая не­многим превосходила меня годами и ни одна, вероятно, не была наполовину так образованна, как я. Но рассуж­дения не меняли дела, и по временам я краснел при мыс­ли, что в этот день брился в первый раз.

Так как разговор, несмотря на их старания, шел очень вяло, то старшая сжалилась над моей неловкостью, села за клавикорды, на которых играла мастерски, и некото­рое время занимала меня игрой и пением шотландских и итальянских мелодий. Это придало мне немного развяз­ности, и, припомнив мотив, которому Алан научил меня в пещере близ Карридена, я решился даже просвистеть один или два такта и спросить, знает ли она его.

Она покачала головой.

— Никогда не слыхала,— отвечала она.— Просвисти­те-ка его до конца… Повторите еще раз,— прибавила она, когда я просвистел.

Она подобрала мотив на клавикордах; сейчас же, к моему удивлению, украсила его звучным аккомпане­ментом и, играя, стала петь с очень комичным выраже­нием и настоящим шотландским акцентом:

Разве я неверно подобрала вам мотив,

Не та ли это песня, что вы просвистели?

Видите ли,— прибавила она,— я умею сочинять и слова, только они у меня не рифмуются.— Потом продолжала:

Я мисс Грант, адвоката дочь.

Вы, кажется, Давид Бальфур?

Я сказал ей, что поражен ее талантом.

— Как называется ваша песня?— спросила она.

— Я не знаю ее настоящего названия,— отвечал я,—и называю ее «Песнью Алана».

Она взглянула мне прямо в лицо.

— Я буду называть ее «Песнью Давида»,— сказала она.— Впрочем, если песни, которые ваш израильский тезка играл Саулу, хоть немного походили на эту, то меня нисколько не удивляет, что царь не сделался добрее: уж очень это меланхолическая музыка. Ваше название песни мне не нравится. Если вы когда-нибудь захотите услы­шать ее снова, то спрашивайте ее под моим названием.

Она это произнесла так выразительно, что у меня за­билось сердце.

— Почему, мисс Грант? — спросил я.

— Потому,— отвечала она,— что если когда-нибудь вас повесят, я переложу на музыку ваши последние слова и вашу исповедь и буду их петь.

Я не мог больше сомневаться, что она отчасти знако­ма с моей историей и грозившей мне опасностью. Но ка­ким образом и что ей известно, было трудно угадать. Она, очевидно, знала, что в имени Алана было что-то опасное, и предостерегала меня не упоминать о нем; очевидно, знала также, что на мне тяготеет подозрение в преступлении. Я понял, кроме того, что последними резкими словами,за которыми последовала чрезвычайно шумная пьеса, она хотела положить конец нашему раз­говору. Я стоял рядом с ней, притворяясь, что слушаю ее и восхищаюсь ее музыкой, но на самом деле унесся да­леко в вихре собственных мыслей.Я находил, что эта молодая леди очень любит таинственное; при первом же свидании я натолкнулся на тайну, которая была выше моего понимания.Значительно позже я узнал, что воскресенье не пропало даром, что молодые леди разы­скали и допросили рассыльного из банка, открыли мое посещение Чарлза Стюарта и вывели заключение, что я замешан в деле Джемса и Алана и, весьма вероятно, поддерживаю с последними постоянные сношения. Оттого мне и был сделан этот ясный намек за клавикордами.

Не успела она доиграть свою пьесу, как одна из млад­ших барышень,стоявшая у окна, выходившего в пере­улок, закричала сестрам, чтобы они шли скорее, так как опять пришла «Сероглазка». Все сейчас же бросились к окну и столпились там, чтобы что-нибудь увидеть. Окно, к которому они подбежали, было расположено в углу комнаты над входной дверью и боком выходило в пе­реулок.

— Идите сюда, мистер Бальфур,— закричали девуш­ки,— посмотрите, какая красавица! Она все эти дни при­ходит сюда с какими-то оборванцами, а между тем сама она настоящая леди.

Мне не было надобности долго смотреть.Я взглянул только раз, боясь, чтобы она не увидела меня здесь, в этой комнате, откуда раздавалась музыка; не увидела бы, что я смотрю из окна на нее, стоящую на улице, в то время как ее отец в том же доме со слезами, может быть, молит сохранить ему жизнь, а я сам только что отверг его просьбу. Но один лишь взгляд на нее повысил меня в собственном мнении и придал мне смелости по отно­шению к молодым девушкам. Бесспорно, они были пре­красны, но и Катриона была красива: в ней чувствова­лось что-то живое, огненное. Насколько эти девушки угнетали меня, настолько она оживляла меня. Я вспо­мнил, как с ней мне легко было говорить, и подумал, что если я не сумел поддержать разговор с изящными ба­рышнями, то в этом, быть может, они были сами винова­ты. К моему смущению стало примешиваться какое-то веселое чувство, а когда тетка улыбнулась мне из-за сво­ей работы, а три дочери окружили меня, как ребенка, причем по лицам их было видно, что это они делают по «папашиному приказанию», мне самому захотелось улыб­нуться.

Вскоре к нам вернулся папаша, по-видимому все та­кой же добродушный, довольный, любезный, как и прежде.

— Ну, девочки,— сказал он,— я должен опять увести мистера Бальфура, но вы, надеюсь, уговорили его прийти еще раз: я всегда буду рад его видеть.

Каждая из них сказала мне несколько любезных слов, и адвокат увел меня.

Если он надеялся, что визит его семейству ослабит мое сопротивление, то очень ошибся. Я был не таким дураком, чтобы не понять, как я плохо сыграл свою роль: девушки, должно быть, от души зевнули, как толь­ко я повернулся к ним спиной. Я им показал, что мне не хватает любезности и изящества, и теперь жаждал случая проявить себя человеком решительным, суровым и даже опасным.

Желание мое скоро исполнилось: сцена, которая ра­зыгралась затем, носила совсем иной характер.