XIV. Утес Басс

Я не имел понятия о том, куда меня везут, и все огля­дывался по сторонам, ища глазами корабль. В моих ушах все время звучало выражение Рэнсома: «Двадцатичеты­рехфунтовые». «Если я еще раз подвергнусь опасности попасть на плантации,дело кончится плохо»,— думал я. Нечего было теперь ожидать другого Алана, другого ко­раблекрушения и запасного рея, и я представил себе, как буду работать на табачных плантациях под ударами кну­та. При этой мысли дрожь пробежала по моему телу. На воде было холодно, и лодка покрылась холодной росой, так что я дрожал, сидя рядом с рулевым. Это был тот смуглый человек, которого я до сих пор называл лоулэндером. Имя его было Дэль, но обыкновенно его называли Черным Энди. Заметив, что я дрожу, он с доброй улыб­кой передал мне грубую куртку с приставшей к ней рыбь­ей чешуей; я с радостью надел ее на себя.

— Благодарю вас за вашу доброту,— сказал я,— и осмелюсь отплатить вам за нее предостережением. Вы берете на себя большую ответственность в этом деле. Ведь вы не невежественный дикарь-гайлэндер, а знаете, что такое закон и чем рискуют нарушающие его.

— Нельзя сказать, чтобы я уж так всегда преклонял­ся пред законом,— сказал он,— но в этом деле я действую совершенно спокойно.

— Что вы со мной сделаете? — спросил я.

— Ничего дурного,— ответил он,— ровно ничего.Вы будете пользоваться большой свободой. Вам будет до­вольно хорошо.

Поверхность моря чуть-чуть осветилась: розовые и красные пятна, точно отблески дальнего огня, появились на востоке, и в то же время проснулись бакланы и за­кричали на вершине Басса,который, как всякий знает, представляет собой одинокий скалистый утес, но такой громадный, что из него можно бы высечь целый город.

Море, вообще совершенно спокойное, у основания утеса глухо шумело. По мере того как светлело, я видел все от­четливее отвесные кручи, побелевшие, точно от мороза, от следов морских птиц, покатую вершину, поросшую зеленой травой, стаю белых бакланов, кричавших со всех сторон, и темные разрушенные здания тюрьмы на самом берегу моря.

Тут внезапно открылась мне правда.

— Вы везете меня сюда! — закричал я.

— Да, в Басс, любезный,— ответил он.— Тут до вас томились древние святые, и я не думаю, что вы так же безвинно попадете в тюрьму.

— Но теперь тут никто не живет,—воскликнул я,— тюрьма давно уже обратилась в развалины!

— Тем больше удовольствия вы доставите бакла­нам,— сухо ответил Энди.

Становилось все светлее, н я при дневном свете уви­дел перевернутые вверх дном лодки между камнями, слу­жившими рыбакам балластом, бочонки п корзины, а так­же запас дров.Все это было выгружено на утес.Энди, я и мои три гайлэндера — я называю их своими, хотя сле­довало бы выразиться иначе,— тоже вышли на берег. Не успело еще взойти солнце, как лодка уже отплыла обрат­но, и удары весел об уключины эхом отдавались в утесах. Мы остались одни в этом странном месте заточения.

Энди Дэль был губернатором Басса, как его можно было в шутку назвать, и в то же время пастухом и хра­нителем дичи в этом небольшом,но богатом поместье. Он должен был смотреть за дюжиной овец, кормившихся и жиревших от травы, росшей на покатой части утеса, и которые паслись, точно на крыше собора. Затем он дол­жен был смотреть за бакланами,гнездившимися в утесах, от которых получался большой доход. Птенцы служили такой вкусной пищей, что гастрономы охотно платили по два шиллинга за штуку. Даже взрослые птицы дорого це­нятся за сало и перья, так что часто жалованье нортбервикского священника и до сих пор уплачивается бакла­нами, почему очень многие находят этот приход весьма выгодным. Для выполнения всех своих разнообразных обязанностей, а также для предохранения бакланов от воров Энди приходилось часто ночевать и проводить це­лые дни на утесе, так что он чувствовал себя там настоль­ко же дома, как фермер в своей постели. Он попросил всех нас навьючить на себя кое-что из багажа,что я по­торопился сделать. Через замкнутую на замок калитку— единственный вход на остров — и через развалины крепо­сти он провел нас к дому. Зола в камине и кровать в углу указывали нам на то, что здесь было его обычное место­пребывание.

Он предложил мне воспользоваться его кроватью, предполагая, сказал он, что я джентльмен.

— Мое дворянство не имеет никакого отношения к то­му, где я сплю,— сказал я.— Я до сих пор жестко спал. Благодарю за это бога; я готов снова спать так же. Пока я здесь, мистер Энди,—кажется, вас так зовут,— я буду принимать участие в ваших занятиях и делить все с ос­тальными. Вас же я прошу избавить меня от насмешек, которые, признаюсь, мне вовсе не нравятся.

Он поворчал немного на эти слова, но потом, после некоторого размышления, казалось,одобрил их. Он дей­ствительно был не глупый, рассудительный человек, хо­роший виг и пресвитерианец; ежедневно читал карман­ную библию, охотно и со знанием дела любил рассуждать о религии. Нравственность его была более сомнительна. Я узнал, что он часто занимался контрабандой и что раз­валины Танталлона служили ему складом контрабандных товаров. Таможенную стражу он не ставил ни в грош. Эта часть лотианского берега до сих пор совершенно дикая, и население ее одно из наиболее грубых в Шотлан­дии.

Один случай во время моего заключения остался мне памятным по тем последствиям, которые обнаружились гораздо позже. В то время в Форте стоял военный ко­рабль «Морской конь», под начальством капитана Паллизера. Случилось, что он крейсировал в сентябре между Файфом и Лотианом, исследуя подводные рифы.В одно прекрасное утро,очень рано, он был виден на расстоянии около двух миль к востоку от нас,где он спустил лодку и,казалось, осматривал Вильдфайрские скалы и Чертов куст — известные своей опасностью места на этом берегу. Затем, забрав лодку, корабль пошел по ветру и прямо направился на Басс. Это причинило большое беспокойст­во Энди и гайлэндерам: мое заточение должно было остаться в тайне, а если теперь на берег явится морской капитан, то дело станет общеизвестным, а может быть, случится и еще худшее.

Я был один, не мог, как Алан, защищаться против стольких людей и знал, что сопротивление ни в коем слу­чае не улучшит моего положения. Приняв все это во вни­мание, я дал слово Энди, что буду слушать его и хорошо вести себя, и мы все отправились на вершину скалы, где легли в разных местах у края утеса, прячась и наблюдая. «Морской конь» шел все прямо, я уже думал, что он ударится о скалу, и мы, глядя вниз, видели матросов на вах­те и слышали, как лотовой кричал у лота. Вдруг корабль повернул и дал залп, не знаю из скольких ружей. От гро­ма этого залпа сотряслась скала, дым разостлался над нашими головами, и бакланы поднялись в невероятном количестве. Чрезвычайно любопытно было слышать их крик и видеть мелькание их крыльев, и я думаю, что ка­питан Паллизер подошел уже так близко к Бассу единст­венно ради этого ребяческого удовольствия. Со временем ему пришлось дорого расплатиться за это. Когда судно приблизилось, я заметил его снасти, по которым впослед­ствии мог отличить его за несколько миль. Провидение помогло мне этим способом отвратить от моего друга большое несчастие и нанести чувствительный удар само­му капитану Паллизеру.

Все время моего пребывания на утесе мы очень хоро­шо жили. У нас были эль, водка и овсяная мука, из ко­торой утром и вечером мы приготовляли кашу. По време­нам из Кастлетона приезжала лодка, привозившая нам четверть барана. Мы не смели трогать овец на скале, которых откармливали специально для рынка. Охота на бакланов, к сожалению, была не по сезону, так что мы их не трогали. Мы сами ловили рыбу, но чаще заставляли бакланов ловить ее для нас: когда мы видели, что какая-нибудь птнца поймала добычу, мы отнимали ее, прежде чем птица успевала ее проглотить.

Своеобразная природа этого места,остатки старины,которыми оно изобиловало, занимали и интересовали ме­ня. Так как бегство было невозможно, мне предоставили полную свободу, и я исследовал территорию острова вез­де, где только возможно было ступить ноге человеческой. Здесь оставались еще следы прежнего тюремного сада, в котором дико росли цветы и огородные овощи, а на ма­леньком дереве висело несколько спелых вишен. Немного ниже находилась часовня или келья отшельника; кто жил ней, было неизвестно, и ветхость ее служила поводом ля размышлений.Самая тюрьма,где я теперь располо­жился вместе с гайлэндскимн ворами, была когда-то аре­ной многих исторических событий. Мне казалось стран­ным,что так много святых и мучеников, проживавших здесь совсем недавно, не оставили даже листка из библии или вырезанного в стене имени, тогда как грубые солда­ты, стоявшие на часах на стенах, наполнили все вокруг воспоминаниями о себе, по большей части ломаными трубками— их было чрезвычайно много — и металличе­скими пуговицами своих мундиров. Иногда мне казалось,что я слышу набожный напев псалмов в подземных тем­ницах, где сидели мученики, и вижу, как солдаты с труб­ками в зубах разгуливают по стенам, а за ними из Север­ного моря поднимается утренняя заря.

Бесспорно, эти образы в значительной степени вызы­вал у меня Энди своими рассказами.Он очень хорошо и во всех подробностях знал историю утеса,так как отец его служил здесь в гарнизоне. Кроме того, он обладал особым талантом рассказчика: казалось, что живые люди говорят его устами и прошлое встает перед вашими гла­зами. Этот дар Энди и живой интерес, с которым я слу­шал его, очень сблизили нас. Я не мог отрицать, что он мне нравится, и скоро заметил, что и я ему нравлюсь, так как с самого начала старался снискать его расположение. Мне неожиданно помог странный случай, но и до этого мы были в дружеских отношениях, необычных для пленника и тюремщика.

Я бы солгал, сказав, что пребывание мое на Бассе бы­ло во всех отношениях неприятным. Нет, оно казалось мне убежищем, где я укрылся от всех своих треволнений. Мне не причиняли никакого вреда; скалы и глубокое море предохраняли меня от новых покушений; я чувствовал, что жизнь и честь мои здесь в безопасности, и иногда по­зволял себе мириться с этим. Но порою мне приходили в голову совершенно иные мысли. Я вспоминал, как твердо я дал обещание Ранкэйлору и Стюарту; я понимал, что мое заключение на Бассе, в виду берегов Файфа и Лотиана, может произвести впечатление выдумки и я — по крайней мере, в глазах этих двух джентльменов — окажусь хвастуном и трусом. Положим,я относился к этому довольно легко и убеждал себя,что, пока сохраняю хоро­шие отношения с Катрионой Друммонд, мнение осталь­ных для меня безразлично, и погружался в мечты влюб­ленного,которые так приятны ему самому и должны казаться удивительно праздными для читателя. Но време­нами на меня нападал страх: во мне пробуждалось само­любие, и то, что меня могут осуждать, казалось неспра­ведливостью, которой я не в силах перенести. Затем приходили другие мысли, и меня начинало преследовать воспоминание о Джемсе Стюарте, заключенном в тюрьме, и о воплях его жены. Тогда меня охватывало волнение, я не мог простить себе свою бездеятельность.Мне казалось,что если я действительно мужчина, то должен любым спо­собом вырваться— улететь или уплыть из своего убежи­ща. В таком настроении и чтобы успокоить упреки совести, я еще более старался расположить к себе Энди Дэля.

Наконец, когда мы в одно прекрасное утро очутились вдвоем на вершине утеса, я намекнул ему, что в состоянии дать вознаграждение, если мне помогут бежать. Он взгля­нул на меня, откинул назад голову и громко рассмеялся.

— Вы очень смешливы, мистер Дэль,— сказал я,— но, может быть, перемените свое мнение, когда взглянете на эту бумажку.

Глупые гайлэндеры, схватив меня, отобрали только звонкую монету, а бумага, которую я теперь показывал Энди, была чеком Британского льнопрядильного общест­ва на значительную сумму.

Он прочел ее.

— Действительно, у вас совсем недурное состояние,— сказал он.

— Я думал, что это, может быть, изменит ваши взгля­ды,— заметил я.

— Гм…— сказал он,— это доказывает только, что вы в состоянии подкупать, но меня подкупить нельзя.

— Это мы еще увидим,—отвечал я.—Сперва я дока­жу вам, что знаю, в чем дело. Вы получили приказание задержать меня здесь до четверга, двадцать первого сен­тября.

— Вы не совсем ошиблись,— сказал Энди.— Я должен отпустить вас, если не будет других приказаний, в суббо­ту, двадцать третьего.

Я не мог не заметить,сколько вероломства было в этом распоряжении. Я смогу появиться перед судом, ко­гда будет слишком поздно, и никто не поверит моим объ­яснениям, если я вздумаю оправдываться. Эта мысль до­водила меня до исступления.

— Ну,Энди, вы человек опытный и поэтому выслу­шайте меня и подумайте о моих словах,— сказал я.— Я знаю, что в дело мое замешаны важные особы, и не сомневаюсь, что вы знаете их имена. Я сам, с тех пор как началось мое дело, видел некоторых из них и высказал им в лицо свое мнение. Но в каком же преступлении об­виняют меня? И как со мной обращаются? Несколько оборванных гайлэндеров хватают меня тридцатого авгу­ста, привозят на старый утес и помещают не в крепость и не в тюрьму, а в жилище хранителя дичи на Бассе. За­тем отпускают на свободу двадцать третьего сентября так же тайно, как и арестовали меня. Разве, по-вашему, это законно и справедливо? Не похоже ли это, скорее, на грязную интригу, постыдную для всех, кто принимает участие в ней?

— Я не могу спорить с вами, Шоос. Это действитель­но выглядит некрасиво,— сказал Энди.— И если бы эти люди не были хорошими вигами и настоящими пресвите­рианцами, я бы прогнал их, прежде чем помогать им в этом деле.

— Значит, Ловат — хороший виг и настоящий пресви­терианец?— сказал я.

— Я не знаю его,— отвечал он,— у меня ничего обще­го нет с Ловатамм.

— Так, значит, вы имеете дело с Престонгрэнджем?—заметил я.

— Ну, этого я вам не скажу,— сказал Энди.

— Нечего и говорить, когда я сам знаю,— отвечал я.

— В одном вы можете быть уверены, Шоос,— сказал Энди,— а именно, что, как бы вы ни старались, я не вступ­лю с вами в сделку,— прибавил он.

— Хорошо, Энди, я вижу, что мне следует поговорить с вами откровенно,— заметил я. И рассказал ему все, что считал возможным рассказать.

Он выслушал меня с большим интересом и, когда я кончил, казалось, что-то соображал.

— Шоос,—сказал он наконец,—я буду с вами откро­венен. Этот странный рассказ —в вашей передаче— не заслуживает большого доверия, и мне думается, что дело обстоит не совсем так, как вы считаете. Но вы сами каже­тесь мне вполне порядочным молодым человеком. Однако я старше вас и рассудительнее и, может быть, лучше по­нимаю это дело, чем вы. Я высказал вам все ясно и от­кровенно. Вам не будет никакого вреда от того, что вы останетесь здесь, напротив, мне кажется, что вы от этого только выиграете. Не будет также никакого вреда стра­не— повесят только одного гайлэндера. Видит бог, это не так важно! С другой стороны,если бы я отпустил вас, то нанес бы себе самому большой вред. Итак, как хороший виг, как честный друг по отношению к вам и верный друг самому себе, я нахожу, что вам лучше остаться здесь с Энди и бакланами.

— Энди,— сказал я, положив руку ему на колено,— ведь тот гайлэндер невиновен!

— Что ж, очень жаль,— ответил он,— но, видите ли, в этом мире мы не всегда можем добиться всего, чего хотим.