VIII. Капитанская каюта

Однажды вечером, около девяти часов, матрос, быв­ший на вахте с мистером Райэчем, спустился вниз за курткой. Вслед за ним по баку распространилась весть, что Шуэн наконец доконал его. Не было надобности на­зывать имя: мы все знали, о ком шла речь. Едва успели мы освоиться с этой новостью и поговорить о ней, как люк снова открылся, и теперь уже капитан Хозизен спус­тился к нам по лестнице. Он пристально осмотрел койки при мерцающем свете фонаря, затем, подойдя прямо ко мне, заговорил, к моему удивлению, довольно ласково.

— Ты нужен нам, любезный,— сказал он,— чтобы прислуживать в каюте. Ты обменяешься местами с Рэнсомом. Ступай скорей!

Пока он говорил, в люке появилось двое матросов с Рэнсомом на руках. В эту минуту корабль сильно ныр­нул, фонарь заколебался, и свет его упал прямо на мальчика: на его побелевшем как воск лице застыла ужасная улыбка. Кровь во мне похолодела и дыхание остановилось, точно меня поразил удар.

— Ступай на кормовую часть! Ступай скорей!— за­кричал Хозизен.

И я,прошмыгнув мимо матросов и безмолвного, не­подвижного мальчика, взбежал по лестнице па палубу.

Корабль быстро прорезал длинную волну с белым гребнем. Она наваливалась на него с правого галса, а с левой стороны я мог видеть яркий солнечный закат под дугообразным основанием фок-сейла. В ночной час это чрезвычайно удивило меня,но я знал слишком мало, чтобы вывести верное заключение,что мы обходили с се­вера Шотландию и находились теперь в открытом море между Оркнейскими и Шотландскими островами, избег­нув опасных течений Пентландской бухты. Проведя столько времени в потемках и ничего не зная о против­ных ветрах, я вообразил, что мы уже прошли полпути или даже более по Атлантическому океану. И, удивив­шись позднему закату, я сейчас же перестал думать об этом, прыгая с палубы на палубу, пробегая между пару­сами, хватаясь за канаты, и упал бы, если бы меня не удержал матрос, который всегда выказывал мне большое расположение.

Капитанская каюта,где я должен был отныне прислу­живать и спать,возвышалась на шесть футов над палу­бами и сравнительно с величиной брига была обширных размеров. Внутри стояли прикрепленные к полу стол, скамейка и две койки: одна для капитана, а другая для двух старших помощников, которые спали на ней по оче­реди. Сверху донизу к стенам были приделаны запираю­щиеся шкафчики, куда прятались вещи начальствующих лиц и часть запасов судна. Внизу была другая кладовая, в которую вел люк, находившийся посредине палубы: там хранились главные запасы пищи, питья и весь по­рох. Все огнестрельные орудия, кроме двух медных пушек, стояли на козлах у задней кормовой стены капи­танской каюты. Большинство кортиков было в другом месте.

Маленькое окошко с наружными и внутренними став­нями и светлый люк на потолке освещали каюту днем, а после наступления сумерек в ней всегда горела лампа. Она горела и в ту минуту, когда я вошел, не особенно ярко, но достаточно, чтобы увидеть мистера Шуэна, си­девшего за столом, на котором стояли бутылка коньяку и жестяная манерка. Это был высокий, крепко сложен­ный и очень смуглый человек. Он сидел, бессмысленно уставясь на стол.

Мистер Шуэн не обратил внимания на мой приход и даже не шевельнулся, когда затем вошел капитан и прислонился к койке рядом со мной, мрачно глядя на своего помощника. Я очень боялся Хозизена, имея на то основательные причины, но что-то подсказало мне, что в эту минуту мне нечего опасаться его, и я шепнул капи­тану на ухо: «Что с ним?» Он покачал головой, как чело­век, который не знает, что и подумать, между тем как лицо его не изменяло своего сурового выражения.

Вскоре пришел мистер Райэч. По его взгляду, бро­шенному на капитана, можно было без слов понять, что мальчик умер. Он стал рядом с нами, и мы втроем молча смотрели на мистера Шуэна, который все так же сидел, не говоря ни слова и упорно глядя на стол.

В незапно он протянул руку за бутылкой. Тут мистер Райэч шагнул вперед и отнял ее,что ему удалось не столько благодаря своей силе, сколько быстроте, с какой он это сделал. Он закричал, разразившись проклятиями, что и без того уже достаточно сделано зла, и побожился, что бриг понесет за это наказание. С этими словами он вышвырнул бутылку в море— выдвижная дверь была от­крыта с наветренной стороны.

Мистер Шуэн мигом вскочил на ноги. Его рассудок все еще был помрачен, и он совершил бы второе убийство в этот же вечер, если бы капитан не стал между ним и его жертвой.

— Садитесь!— заорал капитан.— Знаете ли, что вы сделали, свинья и пьяница? Вы убили мальчишку!

Мистер Шуэн, казалось, понял, потому что снова сел и положил руку себе на лоб.

— Но ведь он принес мне грязную манерку! — вос­кликнул он.

При этих словах я, мистер Райэч и капитан перегля­нулись с некоторым страхом во взгляде. Затем Хозизен подошел к старшему помощнику, взял его за плечи, до­вел до койки и приказал ему лечь и заснуть, уговаривая его, как непослушного ребенка. Убийца немного по­хныкал, затем сиял свои непромокаемые сапоги и по­слушно улегся.

— А,— воскликнул мистер Райэч ужасным голосом,— вам давно следовало вмешаться! Теперь уже слишком поздно.

— Мистер Райэч,— сказал капитан,— в Дайзерте ни­кому не должно быть известно, что случилось в этот ве­чер. Мальчишка упал за борт, сэр, вот как было дело! И я бы охотно дал собственных пять фунтов, чтобы это было правдой!— Он повернулся к столу.— Зачем вы вы­бросили хорошую бутылку? — прибавил он.— В этом не было никакого смысла, сэр. Давид, достань мне другую бутылку. Они стоят в крайнем шкафчике.— И он бросил мне ключ.— Вам самим надо выпить стаканчик, сэр,— обратился он к Райэчу,— после того ужасного зрелища.

Оба сели и чокнулись. А преступник, который лежал на койке и стонал, в это время приподнялся и посмотрел на них и на меня.

В этот вечер я в первый раз приступил к своим новым обязанностям, а на следующий день уже совершенно освоился с ними.

Я должен был подавать пищу, которую капитан при­нимал в определенные часы с тем из помощников, кото­рый не был на дежурстве. Весь день мне приходилось бегать с бутылкой от одного к другому из моих трех на­чальников, а ночью я спал на морском одеяле, брошен­ном на крашеные доски в ближайшем к корме углу каю­ты, на самом сквозняке между двумя дверьми. Это была жесткая и холодная постель; кроме того, мне не давали спать без перерыва: постоянно кто-нибудь приходил с па­лубы выпить, а когда назначалось новое дежурство, все трое усаживались вместе распить стаканчик. Я не могу понять, как они оставались здоровыми и как оставался здоровым я сам.

Но в других отношениях служба эта была легкая: скатерти не постилались, еда состояла из овсяной каши или солонины, но два раза в неделю бывал пудинг.

Хотя я был довольно неуклюж и по непривычке к мо­рю нетвердо держался на ногах, так что иногда падал с кушаньем, которое нес, капитан и мистер Райэч были удивительно терпеливы. Я не мог не думать, что их мучит совесть и что вряд ли они были бы так снисходительны ко мне, не обращайся они раньше так жестоко с Рэнсомом.

Что же касается мистера Шуэна, то пьянство, а мо­жет быть, совершенное им преступление или то и другое вместе несомненно повредили его рассудок. Я не могу припомнить, чтобы видел его когда-нибудь в нормальном состоянии. Он никак не мог привыкнуть к моему присут­ствию, не отрывая глаз, глядел на меня — иногда мне казалось, что даже с ужасом,— и несколько раз отшат­нулся, когда я ему подавал. С самого начала я был почти уверен, что он не отдает себе отчета в том, что произо­шло, и на второй день своего пребывания в капитанской каюте убедился в этом. Мы были одни, и он долгое вре­мя пристально смотрел на меня, потом вдруг встал, блед­ный, как смерть, и, к моему великому ужасу, подошел ко мне. Но у меня не было причины бояться его.

— Тебя здесь прежде не было? — спросил он.

— Нет, сэр,— сказал я.

— Здесь был другой мальчик? — спросил он опять; и, когда я подтвердил это, сказал: — Да, я так и думал,— и, не говоря больше ни слова, сел обратно и потребовал коньяку.

Вам, может быть, покажется странным, что, несмотря на весь мой ужас, мне было все-таки жаль его. Он был женат, и жена его жила в Лидсе. Я забыл теперь, были ли у него дети; надеюсь, что нет.

Во всяком случае,жизнь моя в новом положении— она,как увидите,продолжалась недолго— была не слишком тяжела. Кормили меня так же, как и мое на­чальство; мне даже позволяли брать пикули — их самое изысканное блюдо,— и если б я только захотел, то мог бы напиваться с утра до вечера, как мистер Шуэн. У ме­ня было общество,и сравнительно хорошее общество; мистер Райэч, учившийся некогда в колледже, со мной беседовал как с другом, когда бывал в веселом настрое­нии, и сообщал мне много интересного и поучительного, а капитан хоть и не подпускал обычно меня к себе, но иногда бывал менее сдержанным и рассказывал о пре­красных странах, в которых ему приходилось бывать.

Тень бедного Рэнсома лежала на всех, но особенно тяжело на мне и мистере Шуэне. Кроме того, у меня бы­ли собственные тревоги. В настоящее время я выполнял грязную работу для троих людей, которых считал ниже себя (по крайней мере, один из них должен был болтать­ся на виселице); а в будущем я представлял себя неволь­ником, работающим наряду с неграми на табачной план­тации. Мистер Райэч, может быть из предосторожности, не позволял мне больше говорить о моей истории; капи­тан же, с которым я пытался сблизиться, оттолкнул меня, как собаку. С каждым днем я все больше и больше па­дал духом, пока наконец не стал радоваться работе, за­глушавшей мои думы.