XXI. Бегство. Ущелье Корринаки

Начало светать, когда мы достигли места своего на­значения — расселины на вершине горы, посередине которой пробегал ручей и где с правой стороны была пещера в скале. Березки образовали здесь редкий краси­вый лесок, который дальше переходил в сосновый бор. Поток кишел форелями, лес — дикими голубями, а вда­леке, на открытой стороне горы, постоянно свистали дрозды и куковали кукушки. Из расселины мы видели внизу часть Мамора и лох, отделяющий его от Аппина. Мы смотрели на все с такой высоты, что любоваться этим видом служило для меня постоянным источником удивления и восторга.

Расселина эта называлась Корринаки, и, хотя из-за ее возвышенного положения и близости к морю она часто закрывалась тучами, все-таки, в общем, это было хоро­шее место, и пять дней, проведенных там, прошли приятно.

Мы спали в пещере, прикрывшись плащом Алана и устроив себе постель из кустов вереска, которые срезали для этой цели. В одном углу ущелья было потаенное местечко, где мы отваживались разводить огонь; таким образом мы могли согреться, когда находили тучи, ва­рить горячую похлебку и жарить маленьких форелей, которых мы ловили руками под камнями и под нависши­ми берегами ручья. Рыбная ловля была нашим главным занятием и развлечением не только потому, что мы хо­тели сохранить муку на лучшие времена, но и потому, что нас забавляло наше соперничество; мы проводили большую часть дня у воды, обнаженные по пояс, ощупью отыскивая рыбу. Самая крупная из пойманных нами рыб весила не более четверти фунта, но они были мясистые и вкусные, в особенности испеченные на угольях, и за­ставляли нас сожалеть только об отсутствии соли.

В свободное время Алан учил меня обращаться со шпагой, так как мое неумение приводило его в отчаяние. Я, кроме того, думаю, что, замечая иногда мое превосход­ство в рыбной ловле, он с радостью обращался к упраж­нению, в котором так превосходил меня. Он осложнял обучение более чем следовало, нападая на меня во время урока с пронзительным криком и наступая так близко, что я боялся, как бы он не проткнул меня шпагой. Мне часто хотелось убежать, но я все-таки оставался на ме­сте, и уроки принесли мне некоторую пользу, научив обороняться с уверенным видом, а иногда это все, что требуется. Итак, не будучи в состоянии удовлетворить своего учителя, я сам был не совсем доволен собой.

Но читатель не должен думать, что мы в это время забыли о своем главном деле, то есть о бегстве.

— Пройдет еще много дней,— сказал мне Алан в пер­вое утро,— прежде чем солдатам придет в голову обыс­кивать Корринаки. Так что теперь нам следует послать Джемсу извещение, а он должен прислать нам денег.

— А как мы пошлем извещение? — спросил я.— Мы здесь в пустынной местности, откуда не смеем уйти. И если только вы не пошлете птиц небесных, я, право, не знаю, как мы можем это сделать.

— Да? — сказал Алан.— Ты не отличаешься изобре­тательностью, Давид.

Вслед за тем он погрузился в размышления, глядя на пепел костра. Потом, взяв кусок дерева, он сделал из него крест, концы которого обжег на угольях, несколько смущенно взглянув на меня.

— Не можешь ли ты уступить мне пуговицу? — спросил он.— Конечцо, странно спрашивать подарок об­ратно, но, признаюсь, мне неохота отрезать другую.

Я дал ему пуговицу, и он продел в нее узкую полос­ку материи, оторванную от его плаща, и перевязал ею крест; затем, прикрепив к нему веточку березы и сучок сосны, с довольным видом взглянул на свою работу.

— Недалеко от Корринаки,— сказал он,— есть дере­вушка, под названием Колинснакоэ. Там много моих дру­зей— им бы я мог доверить свою жизнь, но там есть и такие люди, в которых я не так уверен. Видишь ли, Да­вид, за наши головы будет объявлена награда— сам Джемс обещает награду,— а уж Кемпбеллы не пожале­ют денег, чтобы повредить Стюарту. Иначе, я, несмотря ни на что, спустился бы в Колинснакоэ и доверил бы свою жизнь этим людям так же легко, как другому дал бы перчатку.

— Ну, а теперь? — сказал я.

— А теперь,— отвечал он,— я бы предпочел, чтобы они не видали меня. Везде бывают дурные люди или, что еще хуже, слабые люди. Когда стемнеет, я прокрадусь в деревушку и поставлю этот крест на окно своего хо­рошего друга Джона Брека Макколя, арендатора испо­лу в Аппине.

[Здесь имеется в виду арендатор, который берет в аренду скот у землевладельца и делит с ним полученный приплод.]

— Прекрасно,— сказал я.— И что он подумает, уви­дев крест?

— Ну,— сказал Алан,— мне бы хотелось, чтобы он был проницательным человеком, иначе, честное слово, боюсь, что он мало чего поймет! Но вот как я себе пред­ставляю это. Этот крест похож на смоляной или огнен­ный крест, который служит сигналом для сбора наших кланов. Но он отлично поймет, что сейчас клан не дол­жен восставать, так как хотя крест и будет стоять у не­го на окне, но при нем не будет ни одного слова. Итак, он подумает: «Клан не должен восставать, но что-то нужно сделать». Тогда он увидит мою пуговицу, пугови­цу Дункана Стюарта, и подумает: «Сын Дункана в за­рослях и нуждается во мне».

— Хорошо,— сказал я,— предположим, что это воз­можно. Но ведь зарослей очень много отсюда до форта.

— Совершенно верно,— сказал Алан.— Но Джон Брек увидит ветку березы и сучок сосны и подумает, если у него есть хоть капля сообразительности, в чем я не сомневаюсь: «Алан прячется в лесу из берез и со­сен». А затем: «Это здесь довольно редко встречается», и станет искать нас в Корринаки. А если он не сделает этого, Давид, то черт бы его побрал совсем: он недосто­ин тогда посолить свою похлебку.

— Ну, любезный,— заметил я, слегка подшучивая над ним,— вы очень изобретательны! Но не проще ли было бы написать ему несколько слов?

— Это превосходное замечание, мистер Бальфур из Шооса,— отвечал Алан насмешливо.— Для меня было бы, конечно, гораздо проще написать, но Джону Бреку было бы нелегко прочесть это: ему пришлось бы похо­дить в школу годика два-три, и мы, вероятно, устали бы поджидать его.

Итак, ночью Алан отнес свой огненный крест и по­ставил его арендатору на окно. Он вернулся в тревоге: почуяв его, собаки залаяли и народ выбежал из домов. Ему даже послышался звон оружия и показалось, что к одной из дверей подошел солдат. Во всяком случае, мы назавтра не выходили из леса и были настороже, так что, приди туда Джон Брек, мы могли бы указать ему дорогу, а если бы пришли красные мундиры, у нас хватило бы времени уйти.

Около полудня можно было разглядеть человека, ко­торый пробирался по освещенному солнцем склону горы оглядывался вокруг, заслонив глаза рукой. Едва заметив его, Алан свистнул; тот повернулся и направился нашу сторону. Тогда Алан свистнул еще раз, и человек подошел еще ближе. И так, по свисту, он нашел путь к месту, где мы находились.

Это был оборванный, дикого вида бородатый чело­век, лет около сорока, сильно обезображенный оспой и выглядевший мрачным и нелюдимым. Хотя он говорил на ломаном английском языке, Алан, по своему милому обыкновению, в моем присутствии не позволял ему изъ­ясняться по-гэльски. Чужой язык, может быть, застав­лял его казаться еще более тупым, чем он был в действи­тельности. Но мне подумалось, что он мало расположен помогать нам, а если поможет, то из страха.

Алан желал, чтобы он передал на словах поручение Джемсу, но арендатор об этом и слышать не хотел. «Я забуду его»,— сказал он пронзительным голосом и решительно объявил, что если не получит письма, то ни­чего для нас не сделает.

Я думал, что Алан станет в тупик, потому что в этой пустыне трудно было найти принадлежности для пись­ма. Но он был более находчив, чем я предполагал. Он стал искать в лесу, пока не нашел перо дикого голубя, и сделал из него перо для писания; затем приготовил не­что вроде чернил из пороха и воды и, оторвав уголок от своего французского военного патента, который носил в кармане как талисман от виселицы, написал следую­щее:

Дорогой родственник, пришлите, пожалуйста, деньги предъявителю этого письма в известное ему место.

Ваш преданный брат А. С.

Эту записку он вверил арендатору, который, обещав поторопиться насколько возможно, отправился с нею вниз.

Человек этот не появлялся целых три дня, а в пять часов вечера на третий день мы услышали в лесу свист, на который Алан отозвался. Вскоре арендатор показал­ся на берегу реки и стал искать нас, оглядываясь на­право и налево. Он казался нам менее угрюмым, чем прежде, и, по всей вероятности, был очень рад, что по­кончил с таким опасным поручением.

Он рассказал нам новости: вся страна кишела крас­ными мундирами, каждый день у кого-нибудь находили оружие, и бедный народ был в постоянной тревоге. Джемса и часть его слуг, находившихся под сильным подозрением в соучастии в убийстве, заключили в тюрь­му в форте Виллиам. Везде носился слух, что выстрел произвел Алан Брек; было выпущено объявление, в ко­тором предлагалась награда в сто фунтов тому, кто пой­мает его и меня.

Хуже быть ничего не могло, и письмо, которое арен­датор принес от миссис Стюарт, было крайне печально­го содержания. Она умоляла Алана уйти от врагов и уверяла, что если он попадется в руки солдатам, то ни ему, ни Джемсу не избежать смерти. Деньги, прислан­ные ею, составляли все, что она могла выпросить или занять, и бедная женщина молила небо, чтобы их нам хватило. Под конец она написала, что прилагает объяв­ление, в котором описаны наши приметы.

Мы посмотрели на объявление с большим любопыт­ством и с не меньшим страхом, отчасти так, как человек глядится в зеркало, а отчасти, как если бы он глянул в дуло неприятельского ружья, чтобы судить, верен ли прицел. Об Алане было написано, что он «небольшого роста, рябой, лет около тридцати пяти, носит шляпу с перьями, французский мундир синего цвета с сере­бряными пуговицами и сильно потускневшими галуна­ми, красный жилет и черные плисовые панталоны». Обо мне было сказано, что я «высокий, сильный, безбо­родый юноша лет восемнадцати, в старой синей шапоч­ке, длинном жилете домашнего тканья, синих штанах, с голыми икрами и в башмаках лоулэндского покроя, с продранными носками, говорит иа наречии жителей Лоулэнда».

Алану понравилось, что его изящный костюм так за­помнили и описали. Только когда дело дошло до слова «потускневшими», он взглянул на свой галун с огорчен­ным видом.

Я же подумал про себя, что имею, судя по объявле­нию, очень жалкий вид, но вместе с тем был этому рад, потому что, с тех пор как я снял свои лохмотья, описание их перестало быть опасным, а сделалось, напротив, источ­ником моего спасения.

— Алан,—сказал я,—вам бы следовало переменить одежду.

— Пустяки,—ответил он,—у меня нет другой одеж­ды. Хорош бы я был, если б вернулся во Францию в колпаке!

Это навело меня на размышление: покинув Алана с его предательской одеждой, я мог не опасаться ареста и свободно идти по своему делу. Но это еще не все: предположим, что я буду арестован один,— против меня найдется мало улик; если же меня захватят в обществе человека, принимаемого за убийцу, мое положение сра­зу станет очень серьезным. Из великодушия я не выска­зал этих мыслей, тем не менее они не выходили у меня из головы.

Я особенно призадумался, когда арендатор вытащил зеленый кошелек с четырьмя золотыми гинеями и мело­чью почти на одну гинею. Правда, это было больше, чем я имел сам. Зато Алану с пятью гинеями приходилось добираться до Франции, а мне с двумя— только до Ку­инзферри, так что общество Алана могло оказаться не только опасным для моей жизни, но и обременительным для моего кармана.

Однако мой честный товарищ был далек от подоб­ных мыслей. Он верил, что служит и помогает мне, и защищает меня. Что еще оставалось мне делать, если не молчать, сердиться и рисковать жизнью?

— Этого мало,— сказал Алан, кладя кошелек в кар­ман,— но с меня хватит. А теперь, Джон Брек, отдай мне пуговицу, и мы с этим джентльменом пустимся в путь.

Но арендатор, пошарив в волосяном кошельке, ко­торый висел у него спереди по обычаю горцев, хотя он носил лоулэндскую одежду и морские штаны, стал странно ворочать глазами и наконец сказал:

— Она, верно, пропала,— подразумевая, что он, вер­но, потерял ее.

— Как,— сказал Алан,— ты потерял пуговицу, кото­рая принадлежала моему отцу? Скажу тебе откровен­но, Джон Брек, я думаю, что это самый дурной посту­пок, который ты совершил с самого своего рождения.

С этими словами Алан опустил руки на колени и с насмешливой улыбкой посмотрел иа арендатора, но в глазах у него замелькал огонек, обычно не предвещав­ший ничего доброго его врагам.

Может быть, арендатор был и честный человек; мо­жет быть, он хотел сплутовать, но потом, увидев, что нас двое против него в таком пустынном месте, нашел более безопасным стать на честный путь. По крайней мере, он сразу отыскал пуговицу и отдал ее Алану.

— Ладно, это спасло честь Макколей,—сказал Алан. Затем, обратившись ко мне, прибавил:— Вот те­бе моя пуговица обратно, и благодарю тебя за то, что ты расстался с ней: это одна из твоих многих услуг мне.— Затем он тепло попрощался с арендатором.—Ты мне очень удружил,—сказал он,—ты подвергал свою жизнь опасности, и я всегда буду считать тебя хорошим чело­веком.

Наконец арендатор ушел, а мы с Аланом, собрав свои пожитки, отправились в другую сторону.