V.Я иду в Куинзферри

Ночью шел сильный дождь, а на другой день дул резкий северо-западный ветер, гнавший рассеянные обла­ка. Несмотря на это, я до восхода солнца, пока еще не исчезли последние звезды, пошел на берег быстрого глу­бокого ручья и искупался. Тело мое еще горело от купа­ния, когда я снова уселся у очага и, подбросив дров, на­чал серьезно раздумывать о своем положении.

Теперь не было никакого сомнения, что дядя мне враг. Не было сомнения, что я сам должен оберегать свою жизнь, а он сделает все возможное, чтобы погубить меня. Но я был молод, отважен и, как большинство молодых людей, воспитанных в деревне, очень много воображал о своей проницательности. Я пришел в его дом почти нищим и едва выйдя из детского возраста; он встре­тил меня предательством и насилием. Хорошо было бы прибрать его к рукам и управлять им, как стадом овец.

Я обхватил колено руками и, улыбаясь, смотрел в огонь. Воображение рисовало мне, как я мало-помалу открываю одну за другой тайны моего дяди и становлюсь его повелителем. Говорят, что иссендинский колдун сма­стерил зеркало, в котором можно было читать будущее. Оно, должно быть, было сделано не из горящих углей, потому что среди образов и картин, рисовавшихся мне, не было ни корабля, ни моряка в мохнатой шапке, ни дубины для моей глупой головы, ни малейшего намека на те напасти, которые вскоре обрушились на меня.

Теперь же я, очень довольный собой, пошел наверх и освободил своего пленника. Он учтиво пожелал мне доброго утра, и я ответил ему тем же, улыбаясь с высо­ты сзоего величия. Вскоре мы сидели за завтраком так же, как накануне.

— Ну, сэр,— сказал я язвительным тоном,— что вы имеете мне сказать? — Не получив членораздельного от­вета, я продолжал: — Я думаю, что нам пора понять друг друга. Вы принимали меня за деревенского просто­филю, у которого ума и храбрости не больше, чем у де­ревяшки. Я считал, что вы хороший человек или, во вся­ком случае, не хуже других. Оказывается, что мы оба ошиблись. Что вас заставило бояться меня, обманывать меня, покушаться на мою жизнь?

Он пробормотал что-то про шутку и что он любит по­смеяться. Затем, видя, что я улыбаюсь, переменил тон и стал уверять, что он все объяснит мне после завтрака. Я видел по его лицу, что он хотя и старался, но не успел еще придумать новой лжи, и хотел сказать ему это, когда нас прервал стук в дверь.

Приказав моему дяде оставаться на месте, я отворил дверь и заметил на пороге подростка в матросском ко­стюме. Едва он увидел меня, как начал, прищелкивая пальцами и притопывая в такт, выплясывать матросский танец, о котором я до сих пор не имел никакого представ­ления. При этом он посинел от холода, и в его лице было какое-то жалкое выражение, нечто среднее между сме­хом и слезами, плохо вязавшееся с его веселыми мане­рами.

— Что хорошего, браток? — спросил он хриплым го­лосом.

Я степенно осведомился, по какому делу он пришел.

— Дело? — переспросил он.— Мое дело — забава,— и начал петь:

В этом мое наслаждение в светлую ночь,

В лучшее время года.

— Хорошо,— сказал я,— если у тебя нет никако­го дела, я буду так невежлив, что запру перед тобою дверь.

— Подождите! — закричал он.— Неужели вы не лю­бите пошутить? Или вы хотите, чтобы меня поколоти­ли? Я принес письмо от старого Хизи-ози господину Бальфуру.— При этих словах он показал мне письмо.— А затем, браток,— прибавил он,— я смертельно проголо­дался.

— Хорошо,— сказал я,— войди в дом, и я отдам тебе свой завтрак.

С этими словами я провел его в дом и усадил на свое место. Он с жадностью накинулся на остатки завтрака, время от времени кивая мне и делая всевозможные гри­масы: бедняжка, очевидно, считал это очень благород­ным обращением. Тем временем мой дядя успел про­честь письмо и сидел задумавшись; потом вдруг встал и с живостью потащил меня в самый отдаленный угол комнаты.

— Прочти это,—сказал он и сунул мне в руки письмо. Оно и теперь лежит передо мной.

Гостиница «В боярышнике», Куинзферри.

Сэр, я стою здесь на якоре и посылаю своего юнгу уведомить вас об этом. Если вы имеете что-либо заказать за морем, то завтра представится последний случай, так как ветер будет благоприятствовать нашему выходу из залива. Не скрою от вас, что у меня были неприятности с вашим поверенным, м-ром Ранкэйлором; и если дело не будет быстро приведено в порядок, то вас могут ожи­дать некоторые убытки. Я выписал вам счет, согласно записей в книге, и остаюсь вашим покорным слугой.

Элиасом Хозизеном.

— Видишь ли, Дэви,— объяснил мне дядя, как толь­ко я прочел письмо,— у меня есть дела с этим Хозизеном, капитаном торгового судна «Конвент» из Дайзерта. Если бы мы оба пошли теперь с этим мальчишкой, мы могли бы повидаться с капитаном или в гостинице, или, если понадобится подписать какие-нибудь бумаги, на самом «Конвенте». А чтобы не терять времени, мы можем пойти к стряпчему, мистеру Ранкэйлору. После того, что слу­чилось, ты не захочешь верить мне на слово, но ты можешь поверить Ранкэйлору. Это старый и весьма ува­жаемый человек, поверенный доброй половины здешних дворян. Он знал и твоего отца.

Я некоторое время размышлял. Меня хотели повести в порт, где, без сомнения, много народу и мой дядя не сможет причинить мне ничего дурного. Кроме того, меня предохраняло и присутствие юнги. Раз мы будем там, я сумею настоять на визите к стряпчему, даже если мой дядя теперь и неискренне предлагает это. А может быть, мне просто хотелось в глубине души увидеть вблизи море и корабли,—вы должны помнить, что я всю жизнь провел среди холмов внутри страны и только два дня назад в первый раз увидел залив, расстилавшийся предо мной, как синяя пелена, по которой двигались парусные суда, казавшиеся игрушечными. Все это вместе заставило меня согласиться.

— Отлично,—сказал я,—пойдем в Куинзферри.

Мой дядя надел шляпу, кафтан и пристегнул к нему старый заржавевший кинжал. Затем мы потушили огонь, заперли дверь на замок и отправились в путь.

Холодный северо-западный ветер дул нам почти пря­мо в лицо. Был июнь. Трава пестрела маргаритками, деревья были в цвету, но, судя по нашим посиневшим ногтям и боли в руках, можно было подумать, что теперь зима и все осыпано снегом.

Дядя Эбенезер плелся по дороге, качаясь из стороны в сторону, как старый пахарь, возвращающийся с рабо­ты. За всю дорогу он не сказал ни слова, и мне остава­лось только разговаривать с юнгой. Мальчик рассказал мне, что зовут его Рэнсом, что он плавает с девятилетнего возраста, а теперь уже потерял счет своим годам. Не­смотря на сильный встречный ветер и на мои увещева­ния, он обнажил свою грудь, чтобы показать мне татуи­ровку. Он чудовищно ругался, сквернословил по любому поводу, но делал это скорее как глупый школьник, чем взрослый человек, и бахвалился разными дикими и дур­ными поступками, которые будто бы совершил— тайны­ми кражами, ложными обвинениями, даже убийством,— по все это сопровождалось такими неправдоподобными подробностями и такой дурацкой болтовней, что слова его внушали скорее жалость, чем доверие.

Я спросил его про бриг (он объявил, что это лучшее судно, которое когда-либо плавало) и про капитана Хозизена, которого он также горячо расхваливал. Хози-ози (так он продолжал называть шкипера) был, по его сло­вам, человек, которому все нипочем, как на земле, так и на небе: человек, который не побоится и Страшного суда,— грубый, вспыльчивый, бессовестный и жестокий. И этими качествами бедный юнга привык восхищаться, как чем-то присущим мужчине. Он видел только одно пятно на своем кумире: Хози-ози не моряк, говорил он, и бригом управляет его помощник, мистер Шуэн, кото­рый был бы лучшим моряком в торговом флоте, если бы не пил.

— Я в этом уверен,— прибавил он.— Посмотрите-ка,— и отвернул чулок: он показал мне большую открытую рану, при виде которой кровь похолодела у меня в жилах.— Это он сделал, это сделал мистер Шуэн,— сказал он с гордостью.

— Как,—воскликнул я,—и ты позволяешь ему так бесчеловечно обращаться, с тобой! Ведь ты не раб, чтобы терпеть такое обращение.

— Нет,—сказал дурачок, сразу меняя тон,—и я ему докажу это! Посмотрите.— И он показал мне большой нож, который, как он говорил, где-то украл.— О! — про­должал он —Пускай попробует! Я ему задам! Мне не впервой! — И он подкрепил свои слова глупой, безобраз­ной божбой.

Я никогда никого так не жалел, как этого полоумного мальчугана, и мне стало представляться, что бриг «Кон­вент» немногим лучше плавучего ада.

— Разве у тебя нет родственников?— спросил я. Он отвечал, что у него был отец в каком-то англий­ском порту, название которого я забыл.

— Он был хороший человек,— сказал он,— но он умер.

— Боже мой!— воскликнул я.— Но разве ты не мо­жешь найти себе честное занятие на суше?

— О нет! —сказал он, хитро подмигивая.— Меня бы отдали в ремесло. Знаю я эту штуку.

Я спросил, какое ремесло хуже того, которым он те­перь занимается, подвергая свою жизнь постоянной опас­ности не только из-за ветра и моря, но и из-за ужасной жестокости его начальников. Он согласился со мной, сказав, что все это правда, но потом начал расхваливать свою жизнь, рассказывая, как приятно высаживаться на берег с деньгами в кармане и тратить их, как подобает мужчине,— покупать яблоки, хвастаться и удивлять уличных мальчишек.

— И потом, мне вовсе уж не так плохо,—уверял он,— другим «двадцатифунтовым» приходится еще хуже. Боже мой, вы бы посмотрели, как им тяжело! Я видел человека ваших лет,—ему я казался старым — о, у него была борода! Ну, и как только мы выехали из реки и он протрезвел, боже мой, как он стал реветь! Уж и посмеял­ся я над ним! А потом еще малыши — они маленькие даже по сравнению со мной! Я держу их в строгости, уверяю вас. Когда мы возим ребят, у меня есть своя плет­ка стегать их!

И он продолжал в том же роде, пока я не догадался, что под «двадцатифунтовыми» он подразумевал несча­стных преступников, которых отправляли в Северную Америку в рабство, или еще более несчастных детей, ко­торых похищали или заманивали обманом (как о том рассказывали) ради выгоды или из мести.

В это время мы подошли к вершине холма и взгля­нули вниз на Куинзферри и долину. Фортский залив, как известно, в этом месте суживается до ширины большой реки, которая, направляясь к северу, представляет удоб­ное место для перевоза, а верхняя излучина ее образует закрытую гавань для всякого рода судов. Как раз посре­ди узкой части гавани находится островок, а на нем — развалины; на южном берегу для надобностей перевоза был устроен мол, а на дороге по другую сторону мола высилось здание гостиницы «В боярышнике», окружен­ное живописным садиком с боярышником и остролис­тами.

Самый город Куинзферри лежит дальше к западу, и вокруг гостиницы в это время дня было довольно пустынно, так как паром с пассажирами только что от­плыл к северу. Однако около мола покачивалась лодка с несколькими матросами, которые спали на скамейках. По словам Рэнсома, это была шлюпка с брига, ожидав­шая капитана, а на расстоянии полумили от нее одиноко стоял на якоре «Конвент». На борту его были заметны приготовления к отплытию: реи водворялись на места; и, так как ветер дул с той стороны, я мог слышать пение матросов, тащивших канаты. После того, что я узнал дорогой, я смотрел на этот корабль с крайним отвраще­нием н до глубины души жалел несчастных, которые должны были плыть на нем.

Когда мы все трое поднялись на вершину холма, я об­ратился к дяде.

— Считаю нужным заявить вам, сэр,— сказал я,— что меня ничто не заставит взойти на борт «Конвента».

Он как будто пробудился от сна.

— Э,— спросил он,— что такое?

Я повторил свои слова.

— Хорошо, хорошо,— сказал он,— придется сделать по-твоему. Но что же мы стоим? Здесь страшно холодно, и, если не ошибаюсь, «Конвент» снаряжается в путь.