XXVII. Я прихожу к мистеру Ранкэйлору

На следующий день мы решили, что Алан будет один бродить где хочет до заката, но, как только насту­пят сумерки, он спрячется около дороги недалеко от Ньюхолльса и не шевельнется, пока не услышит моего свиста. Я сперва предложил ему просвистеть вместо сиг­нала «Славный Эйрльский дом», мою любимую песню. Но он ответил, что эта песня слишком общеизвестна и что ее случайно может насвистывать любой пахарь. Вместо того он научил меня отрывку гайлэндерской песни, кото­рый я до сих пор храню в памяти и, возможно, не забуду до самой смерти. Каждый раз, вспоминая эту песню, я мысленно переношусь к последнему дню наших скитаний, когда Алан, сидя в глубине пещеры и отбивая такт, на­свистывал, а свет и тени играли на его лице.

Солнце еще не взошло, когда я шел уже по длинной улице Куинзферри. Это был городок с добротными камен­ными домами, многие из которых имели шиферные крыши. Городская ратуша, как мне показалось, была хуже, чем в Цибле, да и сама улица не так хороша, но все, вместе взятое, заставило меня стыдиться своих гряз­ных лохмотьев.

По мере того как наступал день, зажигались очаги, отворялись окна и люди выходили из домов, мое беспо­койство и уныние усиливались. Я почувствовал теперь, что не имею под собой почвы и не могу доказать не только моих прав, но даже и установить свою личность. Если все мои ожидания окажутся иллюзией, то я дей­ствительно жестоко обманулся и очутился в печальном положении. Но если даже дело обстояло так, как я пред­полагал, то и тогда, по всей вероятности, понадобится немало времени, чтобы восстановить мои права. А разве я мог ждать с тремя шиллингами в кармане, да еще с Аланом на руках, которого надо было отправить отсюда? Если мои надежды рухнут, мы оба еще можем очутиться на виселице. Я продолжал ходить взад и вперед по улице, замечая, что люди искоса поглядывали на меня при встрече или, заметив меня из окна, толкали друг друга локтем, с улыбкой что-то говоря. У меня зародилось но­вое опасение: мне трудно будет добиться даже разговора со стряпчим и тем более убедить его в правдивости моего рассказа.

Хоть убей меня, я никак не мог набраться храбрости и обратиться с вопросом к кому-нибудь из этих почтен­ных граждан: мне стыдно было заговорить с ними в та­ких грязных отрепьях. Если бы я спросил, где находится дом мистера Ранкэйлора, они, вероятно, расхохотались бы мне в лицо. Итак, я то ходил взад и вперед по улице, то спускался к гавани, точно собака, потерявшая хозяи­на. По временам меня охватывало отчаяние, и странное чувство грызло мое сердце. Наконец настал уже день. Было около девяти часов утра. Я устал от своих стран­ствий и случайно остановился против очень хорошего дома, обращенного красивыми, чистыми окнами к берегу. На подоконниках стояли цветы; стены были только что оштукатурены; охотничья собака зевала на ступеньках, словно давая понять, что она у себя дома. Я стоял и зави­довал этому бессловесному скоту, когда дверь отвори­лась и из нее вышел краснощекий, добродушный госпо­дии с проницательными глазами, в густо напудренном парике и в очках. У меня был такой несчастный вид, что никто на меня не обращал внимания; он же раза два взглянул на меня. Казалось, этот джентльмен был пора­жен моей жалкой внешностью и, прямо подойдя ко мне, спросил, что мне здесь нужно.

Я ответил, что пришел в Куинзферри по делу, и, со­бравшись с духом, попросил его указать мне дом мистера Ранкэйлора.

— Это тот самый дом, из которого я только что вы­шел,— ответил он,— и, по довольно странной случайно­сти, я сам мистер Ранкэйлор.

— В таком случае, сэр,— сказал я,— очень прошу вас переговорить со мной.

— Я не знаю вашего имени,— возразил он,— и даже вашего лица.

— Меня зовут Давид Бальфур,— отвечал я.

— Давид Бальфур! — повторил он, повысив голос, как бы с удивлением.— А откуда вы взялись, мистер Давид Бальфур? — спросил он, глядя мне довольно строго в глаза.

— Я побывал во многих странных местах, сэр,— ска­зал я,— но думаю, что лучше будет поговорить об этом в другой обстановке.

Он, казалось, некоторое время раздумывал, поглажи­вая рукой губу и поглядывая то на меня, то на мостовую.

— Да,— решил мистер Ранкэйлор,—это будет, без сомнения, самое лучшее.

И он повел меня с собою в дом, крикнул кому-то, кого я не видел, что будет занят все утро, и провел меня в ма­ленькую пыльную комнату, заваленную книгами и доку­ментами. Тут он сел, пригласил и меня сесть, хотя, казалось, с некоторым сожалением перевел взгляд с чистого стула иа мои грязные лохмотья.

— А теперь,— сказал он,— если у вас есть дело, то будьте кратки и поскорей добирайтесь до сути. Nec gemino bellum Trojanum orditur ab ovo,— понимаете в ы это? — сказал он, пристально глядя на меня.

[Цитата из «Науки поэзии» Горация, где он восхваляет Гомера за то, что тот не начинает рассказ о Троянской войне с яйца, то есть с начала.]

— Я даже поступлю так, как говорит Гораций, сэр,— отвечал я, улыбаясь,— и прямо приведу вас in medias res.

[В середину вещей(лат.)]

Он кивнул, по-видимому довольный, так как действи­тельно его латинская цитата была приведена, чтобы испытать меня. Несмотря на то что я чувствовал себя немного ободренным, кровь прилила мне- в лицо, когда я прибавил:

— У меня есть основание думать, что я имею права на поместье Шоос.

Он достал из ящика папку с бумагами и, открыв ее, положил перед собой.

— Дальше? — спросил он.

Но я выпустил свой заряд и теперь замолчал.

— Ну, ну, мистер Бальфур,— сказал он,— вам надо продолжать. Где вы родились?

— В Иссендине, сэр,— сказал я,— в тысяча семьсот тридцать четвертом году, двенадцатого марта.

Он, казалось, следил за моими показаниями по своей книге, но я не знал, что это значило.

— Ваш отец и мать? — спросил он.

— Моим отцом был Александр Бальфур, школьный учитель в Иссендине,— сказал я,—а мать— Грэс Питтароу… Мне кажется, она была родом из Ангуса.

— Есть у вас бумаги, удостоверяющие вашу лич­ность?— спросил мистер Ранкэйлор.

— Нет, сэр,— сказал я,— но они на руках у мистера Кемпбелла, священника, и могут быть во всякое время представлены. Мистер Кемпбелл может удостоверить мою личность, и, кроме того, я не думаю, чтобы мой дядя вздумал отрекаться от меня.

— Вы имеете в виду мистера Эбенезера Бальфура? — спросил он.

— Да, его,— сказал я.

— И вы его видели? — спросил он.

— Я был принят в его собственном доме,— ответил я.

— Встречали вы когда-нибудь человека, но имени Хозизен? — спросил мистер Ранкэйлор.

— Я встретил его в наказание за мои грехи, вероят­но,— сказал я,— потому что по его приказу и стараниями моего дяди меня похитили близ города, увезли в море, где я чуть не погиб при кораблекрушении и после сотни других бедствий попал сюда и теперь сижу перед вами в этих отрепьях.

— Вы говорите, что потерпели кораблекрушение,— продолжал Ранкэйлор.—Где это случилось?

— Около южного берега острова Малл,— сказал я.— Остров, на который я был выброшен, называется Эррейд.

— А,— сказал он, улыбаясь,— вы сильнее меня в гео­графии. Должен вам сказать, что до сих пор все согла­суется со сведениями, которые я получил раньше. Но вы говорите, что вас похитили. Как это понимать?

— В самом прямом смысле этого слова, сэр,— отве­чал я.— Я направлялся к вам, когда меня заманили на бриг, ударили по голове, бросили в трюм, так что я смог понять, что случилось, только когда мы были уже далеко в море. Мне угрожало попасть на рабовладельческие плантации, но по божьей милости я избег этой участи.

— Бриг погиб двадцать седьмого июня,— сказал он, заглядывая в книгу,— а теперь двадцать четвертое авгу­ста. Тут довольно большой пробел во времени, мистер Бальфур.

— Уверяю вас, сэр,— отвечал я,— что этот пробел очень легко заполнить. Но прежде чем рассказывать, мне хотелось бы убедиться, что я говорю с другом.

— Ну, это значит попасть в заколдованный круг,— сказал стряпчий.— Я также не могу быть уверенным, пока не выслушаю вас. Я не могу быть вашим другом, пока не буду достаточно осведомлен о вашем деле.

— Вы не должны забывать, сэр,— отвечал я,— что я уже пострадал из-за своей доверчивости и был отправлен в рабство вашим же клиентом, если не ошибаюсь.

Все это время я, видимо, поднимался во мнении ми­стера Ранкэйлора и, таким образом, завоевывал его до­верие. Но моя неожиданная реплика заставила его громко рассмеяться.

— Нет, нет,—воскликнул он,—дело обстоит не так плохо! Fui, поп sum[Был, но не есть (лат.)]. Я действительно был поверенным вашего дяди, но пока вы болтались на Западе, много во­ды утекло. И если у вас не звенело в ушах, то не от недо­статка разговоров о вас. В самый день кораблекрушения мистер Кемпбелл пришел в мою контору и потребовал, чтобы вас во что бы то ни стало разыскали. Я никогда не слышал о вашем существовании, но знал вашего отца,и на основании некоторых данных— о них я поговорю по­сле— я был склонен бояться самого дурного. Мистер Эбенезер, не отрицая, что видел вас, объявил— это пока­залось мне невероятным,— что дал вам значительную сумму и вы уехали в Европу с намерением закончить свое образование. Это казалось и вероятным и похвальным. На вопрос, как это случилось, что вы ни словом не изве­стили мистера Кемпбелла, он заявил, будто бы вы выразили горячее желание порвать со своей прошлой жизнью. На дальнейший вопрос, где вы находитесь, он отвечал, что не знает наверное, но думает, что в Лейдене. Вот и все его ответы. Я не думаю, чтобы кто-либо поверил ему,— продолжал мистер Ранкэйлор улыбаясь.— В осо­бенности ему не понравились некоторые мои вопросы, и он, попросту говоря, выставил меня за дверь. Мы были тогда в большом затруднении. Несмотря на все наши подозрения, у нас не было никаких доказательств. В это же время явился капитан Хозизен и рассказал, что вы утонули. Тут выяснилось, что ваш дядя лгал, но без дру­гих результатов, кроме беспокойства для мистера Кемп­белла, убытка для моего кармана и еще одного пятна на репутации мистера Бальфура, которая и без того уже запятнана. А теперь, мистер Давид,— прибавил он,— вы знаете весь ход дела и можете судить, насколько я до­стоин доверия.

На самом деле рассказ его был более педантичен, чем он звучит в моей передаче, и уснащен большим количе­ством латинских цитат. Но его юмор и сочувствие ко мне, сквозившие в его взгляде и во всех его манерах, почти рассеяли мое недоверие. К тому же по его обхождению со мной я понял, что он уже больше не сомневается в том, кто я такой. Итак, первое: моя личность была установ­лена.

— Сэр,— сказал я,— рассказывая вам свои приклю­чения, я должен предать в ваши руки жизнь своего дру­га и поэтому рассчитываю на вашу скромность. Дайте мне слово, что жизнь его будет для вас священна. Что же касается моей безопасности, то лучшей гарантией мне служит выражение вашего лица.

После этого я рассказал ему свои похождения с са­мого начала, а он слушал, сдвинув очки на лоб и закрыв глаза, так что я иногда боялся, не спит ли он. Но нет, я потом убедился, что он слышал каждое слово. Вообще тонкость его слуха и редкая память часто удивляли меня. Он запоминал даже странные, незнакомые гэльские име­на и повторил мне их спустя много лет, хотя слышал их один-единственный раз в своей жизни. Когда я назвал Алана Брека, произошла смешная сцена. Имя Алана, разумеется, гремело по всей Шотландии, так же как изве­стие об аппинском убийстве и о награде, предложенной за голову убийцы. Не успело это имя сорваться с моего языка, как стряпчий шевельнулся и открыл глаза.

— На вашем месте я не стал бы называть ненужных имен, мистер Бальфур,— сказал он,— в особенности имен гайлэндеров, многие из которых виновны перед законом.

— Весьма возможно, что это было бы лучше,— воз­разил я,— но, раз оно уж вырвалось у меня, остается только пожалеть и продолжать дальше.

— Вовсе нет,— отвечал мистер Ранкэйлор.—Вы, ве­роятно, заметили, что я туговат на ухо и потому не со­всем разобрал это имя. Если позволите, мы будем называть вашего друга Томсоном,— тогда не будет недо­разумений. А впредь я бы на вашем месте поступил так со всеми гайлэндерами, о которых вам придется упоми­нать, живы они или мертвы.

Тут я понял, что он прекрасно слышал имя и дога­дался, что я могу дойти в своем рассказе до убийства. Если ему нравилось притворяться, меня это не касалось. Я улыбнулся и согласился, заметив, впрочем, что это совсем не гайлэндское имя. Во всем остальном рассказе Алан назывался мистером Томсоном,— это меня тем более смешило, что хитрость была в его же духе.

Далее Джемс Стюарт был представлен под именем родственника Томсона. Колин Кемпбелл получил имя мистера Глэна, а когда речь зашла о Клюни, я назвал его мистером Джемсоном, гайлэндским предводителем. Это был самый откровенный фарс, и я удивлялся, почему у стряпчего была охота разыгрывать. Впрочем, это было в духе времени, когда в государстве существовали две партии и люди, стоявшие вне этих партий, всячески ста­рались не задевать ни ту, ни другую.

— Ого,— сказал стряпчий, когда я кончил,— да это целая эпическая поэма, целая «Одиссея». Вам следует передать ее на латинском языке, когда знания ваши бу­дут пополнены, или, если вы предпочтете, на английском, хотя я лично выбрал бы латинский, как более вырази­тельный язык. Вы много путешествовали. Какой только приход в Шотландии не видел вас? Кроме того, вы выка­зали странную способность вечно попадать в ложное по­ложение и в то же время, в общем, вести себя достойным образом. Мистер Томсон мне представляется джентльме­ном, обладающим некоторыми прекрасными качествами, хотя он, пожалуй, находит слишком большое удовольст­вие в кровопролитии. Однако, несмотря на его достоин­ства, мне было бы приятнее, если б он просолился в Северном море, так как такой человек, мистер Бальфур, может причинить большие затруднения. Но вы, разумеет­ся, поступите справедливо, оставаясь верным ему: он в свое время был верен вам. It comes — можно сказать — он был вам верным товарищем, не менее paribus curis vestigia figit, потому что иначе вы должны были бы оба болтаться на виселице. Ну, к счастью, эти дни миновали, и я думаю, рассуждая по-человечески, что близится ко­нец ваших бедствий.

Рассуждая так о моих приключениях, он глядел на меня глазами, светившимися юмором и добротой, и я едва мог скрыть свое удовольствие. Я так долго скитался среди людей вне закона и спал в горах под открытым не­бом, что мне казалось большим достижением снова си­деть в чистом доме под крышей и дружески беседовать с прилично одетым господином. Раздумывая таким обра­зом, я нечаянно взглянул на мои лохмотья, и мне опять стало стыдно. Стряпчий заметил это и понял меня. Он встал, крикнул наверх, чтобы поставили еще один при­бор, так как мистер Бальфур останется обедать, и повел меня в спальню на верхнем этаже. Здесь он предложил мне воды, мыло и гребенку, дал мне одежду, принадле­жащую его сыну, и с соответствующими наставлениями оставил меня за туалетом.