VII. Я не сдержал свое слово

Положительно не знаю, каким я образом вышел на Ланг-Дейкс. Это проселочная дорога, которая ведет в город с северной стороны. Передо мной расстилался весь Эдинбург, начинавшийся с замка, стоявшего на утесе над лохом, и продолжавшийся длинным рядом шпилей и крыш с дымящимися трубами. При виде этого у меня на сердце стало тяжело. Как я уже говорил, я привык к опасностям. Однако то, с чем я столкнулся лицом к ли­цу в это утро среди так называемой городской безопас­ности, превзошло все, что мне случалось испытывать. Боязнь попасть в неволю, кораблекрушение, возможность погибнуть от шпаги или выстрела— все это я с честью выдержал. Но то, что звучало в резком голосе и что можно было прочитать на жирном лице Симона— по-настоящему лорда Ловата,— отнимало у меня всякое му­жество.

Я сел на берегу озера, там, где росли камыши, погру­зил руки в воду и смочил виски. Я бы охотно отказался сейчас от своей безумной затеи, если бы не чувство само­уважения. Было ли то храбростью, или трусостью, или, как мне теперь кажется, и тем и другим вместе, но я ре­шил, что зашел слишком далеко, чтобы возможно было отступление. Я смело говорил с этими людьми и впредь буду говорить так же. Что бы ни случилось, я не отка­жусь от своих слов.

Сознание своей твердости придало мне некоторую бодрость. Но все-таки у меня точно камень лежал на сердце, и жизнь моя казалась чрезвычайно тяжелой зада­чей. Особенно жаль мне было двоих: себя самого, такого одинокого среди стольких опасностей,и молодую девуш­ку, дочь Джемса Мора. Я видел ее мельком, но успел составить о ней суждение. Я считал, что у этой девушки чувство чести развито, как у мужчины, и что она может умереть от бесчестья. А между тем я имел основание предполагать, что в эту минуту отец ее спасает собствен­ную подлую жизнь ценой моей жизни. Мысленно я соеди­нял свою судьбу с судьбой этой девушки. Хотя я и видел ее только на улице и всего одну минуту, но странным образом она успела понравиться мне, а теперь наше по­ложение, казалось,сближает нас: она была дочерью моего кровного врага, можно сказать, моего убийцы. Мне показалось жестоким всю жизнь терпеть лишения и преследования из-за чужих дел,а самому не знать ни малейшей радости. Правда, я был сыт, у меня была по­стель, и я мог отдохнуть, когда этому не мешало беспо­койство, но ничего более не дало мне мое богатство. Если мне суждена была виселица, то жить мне осталось недолго. Если же меня не повесят и я выпутаюсь из этой беды, то жизнь моя может быть очень длинной и томительно скучной. Вдруг мне сразу представилось ее лицо таким, каким я увидел его в перзый раз, с полуоткрытым ртом, и я решительно направился по дороге в Дин. «Если завт­ра меня повесят и, что весьма вероятно, я проведу сего­дняшнюю ночь в тюрьме, то хоть услышу что-нибудь о Катрионе и поговорю с ней»,— решил я.

Ходьба и мысли о свидании с Катрионой подкрепили меня, и ко мне начала возвращаться некоторая энергия.

В том месте, где деревня Дин уходит в глубь долины и спускается к реке, я навел справки у мельника. Он указал мне ровную тропинку, которая вела на дальний конец деревни, к чистенькому маленькому домику, окру­женному садом с лужайками и яблонями. Сердце мое сильно забилось, когда я вошел за садовую ограду, и со­всем упало, когда я столкнулся лицом к лицу с безобраз­ной старой леди в белом платье, с мужской шляпой на голове.

— Что вам тут надо? — спросила она.

Я сказал ей, что пришел к мисс Друммонд.

— А какое у вас дело к мисс Друммонд? — сердито продолжала она.

Я рассказал, что встретил ее в прошедшую субботу, имел счастье оказать ей ничтожную услугу и явился те­перь по приглашению молодой леди.

— Так вы и есть Сикспенс!—воскликнула она чрез­вычайно насмешливо.— Хороший дар, нечего сказать, и прекрасный джентльмен! Разве у вас нет имени и прозви­ща, или вы так и окрещены Сикспенсом? — спросила она.

[Сикспенс — монета в шесть пенсов.]

Я назвал свое имя.

— Господи помилуй! — воскликнула она.— Разве у Эбенезера есть сын?

— Нет,—отвечал я,—я сын Александра. Я теперь шоосский лэрд.

— Вам будет довольно трудно доказать свои права на поместье вашего дяди,—заметила она.

— Я вижу, что вы хорошо его знаете,—сказал я,— и вам, вероятно, будет приятно узнать, что дела мои с ним улажены.

— Что же вас привело сюда, к мисс Друммонд? — продолжала она.

— Я пришел за своим сикспенсом,— ответил я.— В этом нет ничего удивительного: племянник своего дя­ди, я должен быть скуповат.

— О да, вы не так скупы,—одобрительно заметила старая леди.—Я думала, что вы сущий теленок со своим сикспенсом, счастливым днем и памятью Бальуйддера. (Из этих слов я с удовольствием за­ключил, что Катриона не забыла нашего разговора.) Но все это к делу не относится,—сказала она.—Должна ли я понять, что вы собираетесь жениться на ней?

— Мне кажется, что это преждевременный вопрос,— сказал я.—Она еще очень молода, да, к сожалению, и я тоже. Я видел ее всего один раз. Не отрицаю, что со вре­мени нашей встречи я много думал о ней. Но думать— одно, а брать на себя обязательство — другое, и мне ка­жется, это было бы очень глупо с моей стороны.

— Вы, как я вижу, за словом в карман не полезете,— продолжала старая леди. —Я, слава богу, тоже. Я была так глупа, что согласилась взять на свое попечение дочь этого мошенника,— прекрасная обязанность, нечего ска­зать! Но так как я взяла ее на себя, то и буду выполнять по-своему. Вы хотите уверить меня, мистер Бальфур из Шооса, что женились бы на дочери Джемса Мора, даже если его повесят? Ну, а там, где женитьба невозможна,— там не должно быть и никаких ухаживаний, намотайте себе это на ус. Девушки легкомысленны,—прибавила она, качая головой.— И хотя вы этого не подумаете, глядя на мои морщины, я сама была молода и даже красива.

— Леди Аллардейс,—сказал я,—я знаю, что это ваше имя… Вы, кажется, и спрашиваете и отвечаете за нас двоих. Так мы никогда не договоримся. С вашей стороны жестоко допрашивать меня,человека, которому грозит виселица, намерен ли я жениться на девушке,которую видел только один раз.Я уже сказал вам, что не так не­осторожен, чтобы брать на себя такое обязательство. Но я все-таки кое в чем соглашаюсь с вами. Если девушка будет и дальше нравиться мне— а я имею причины на­деяться на это,— то ни отец ее, ни виселица не смогут разлучить нас. Что же касается моей семьи, то у меня ее нет. Я ничем не обязан своему дяде, и если женюсь, то для того только, чтобы доставить радость одной особе, и больше никому.

— Я слышала подобные слова, когда вас еще не было на свете,— отвечала миссис Ожильви,— и потому мало придаю им значения. Здесь надо многое принять во вни­мание. К моему стыду должна признаться, что Джемс Мор мой родственник. Но чем лучше семья, тем больше в ней бывает повешенных и обезглавленных,— такова уж история несчастной Шотландии! Если бы речь шла толь­ко о виселице! Я была бы рада видеть Джемса с верев­кой на шее— по крайней мере, это был бы конец. Кэтрин хорошая девушка, у нее доброе сердце: весь день она терпит воркотню такого старого урода, как я. Но у нее есть слабость. Она теряет голову, как только дело дохо­дит до этого долговязого, лживого, лицемерного нищего— ее отца, до всех Грегоров, до политики короля Якова и тому подобного. Если вы думаете, что могли бы руково­дить ею, то очень ошибаетесь. Вы говорите, что видели ее только раз…

— Видите ли, я говорил с ней только раз,—прервал ее я.— Но сегодня я опять видел Катриону из окна Пре­стонгрэнджа.

Я так сказал потому, что это слово хорошо звучало, и тотчас же был наказан за свое хвастовство.

— Это еще что? — воскликнула старая леди, внезапно нахмурив лицо.— Мне кажется, что вы и в первый раз встретились с ней у дверей адвоката.

Я ответил, что действительно это было так.

— Гм…— сказала она, а затем воскликнула брюзгли­вым тоном: — Ведь я только из ваших слов знаю, кто вы и что вы! Вы уверяете, что вы Бальфур из Шооса, но,кто вас знает, вы можете быть и Бальфуром черт знает отку­да!Возможно, что вы пришли сюда за тем, о чем вы го­ворите, но возможно также, что вы здесь черт знает для чего! Я достаточно предана вигам, чтобы сидеть смирно и стараться помочь членам моего клана. Но я не позво­лю дурачить себя. Скажу вам откровенно: вы слишком много говорите о двери и окне адвоката для человека, ко­торый ухаживает за дочерью Мак-Грегора. Можете пере­дать это адвокату, пославшему вас сюда. До свидания, мистер Бальфур,— прибавила она, посылая мне воздуш­ный поцелуй,— приятного пути туда, откуда вы пришли.

— Если вы считаете меня шпионом…— вспылил я, и слова остановились у меня в горле. Я постоял и посмотрел на нее, затем поклонился и повернулся к выходу.

— Ну, ну, наш любезник, кажется, рассердился!— воскликнула она.—Считаю вас шпионом? Кем же я должна считать вас, когда совсем вас не знаю? Но я ви­жу, что ошиблась, и так как не могу драться с вами, то должна извиниться. Прекрасно бы я выглядела со шпа­гой в руке! Ну, ну,— продолжала она,—вы вовсе уж не такой дурной малый. Мне кажется, что у вас есть свои достоинства. Но, Давид Бальфур, вы чертовски самолю­бивы. Вам надо стараться избавиться от этого, мой ми­лый. Вам следует научиться гнуть спину и немного мень­ше воображать о себе. И еще надо бы вам привыкнуть к мысли, что женщины не гренадеры. Но я уверена, что вы неисправимы: до конца жизни вы будете понимать в жен­щинах не более, чем я в военном ремесле.

Я никогда не слыхал подобных речей от дам, так как единственные две леди, которых я знал, мать моя и миссис Кемпбелл, были очень набожны и благовоспитанны. Вероятно, удивление ясно выразилось на моем лице. Мис­сис Ожильви вдруг расхохоталась.

— Боже мой,— закричала она, задыхаясь от смеха,— вы, с таким ангельским лицом, хотите жениться на доче­ри гайлэндского разбойника! Дэви, милый мой, это надо сделать хотя бы для того, чтобы посмотреть, какие у вас будут детишки. А теперь,— продолжала она,— вам нече­го болтаться здесь: барышни нет дома, а я, старуха, боюсь, буду для вас плохой компанией. Да, кроме того, у меня нет никого, кто бы позаботился о моей репутации: я и так слишком долго оставалась наедине с таким обво­рожительным юношей. Приходите в другой раз за своим сикспенсом!— крикнула она мне вслед, когда я уже ушел.

Стычка с этой шальной леди придала мне смелости, которой мне до тех пор не хватало.Вот уже два дня, как образ Катрионы не выходил у меня из головы: она была как бы фоном для всех моих размышлений, и меня уже не удовлетворяло бы собственное общество, если бы где-нибудь в уголке сознания я не чувствовал ее. Теперь она стала мне сразу близкой. Мне казалось, что я мысленно дотрагиваюсь до той, к которой на деле прикасался всего раз в жизни. Я всем своим существом потянулся к ней: весь мир без нее казался мне безотрадной пустыней, по которой, как солдаты в походе, проходят люди, испол­няя свой долг. Одна лишь Катриона на всем свете могла подарить мне счастье. Впоследствии я сам удивлялся, что мог предаваться подобным мыслям в то опасное для меня время, и, вспоминая свою молодость, стыдился самого себя. Мне еще надо было закончить свое образование, надо было заняться каким-нибудь полезным делом — от­служить там, где все обязаны служить. Мне еще надо бы­ло доказать, что я мужчина.

Погрузившись в свои размышления, я прошел уже полдороги по направлению к городу, когда заметил шед­шую мне навстречу фигуру, и волнение мое еще больше усилилось. Мне казалось, что я должен Катрионе сказать чрезвычайно много, но не знал, с чего начать. Вспомнив, как я был неразговорчив в это утро в доме адвоката, я был уверен, что теперь совсем онемею. Но когда она при­близилась ко мне, все мои опасения рассеялись. Даже то, о чем я только что думал, нисколько не смущало ме­ня. Я нашел, что могу говорить с ней так же свободно и разумно, как с Аланом.

— О,— воскликнула она,— вы приходили за своим сикспенсом! Что же, получили вы его?

Я сказал ей, что не получил, но так как я встретил ее, то прогулялся не зря.

— Правда, сегодня я уже видел вас,— продолжал я и объяснил, где и когда.

— А я не видела вас,— сказала она,— у меня глаза хотя и большие, но не видят далеко. Я только слышала пение в доме.

— Это пела старшая и самая красивая мисс Грант,— отвечал я.

— Говорят, что они все красивы,— заметила она.

— Они тоже находят вас красавицей, мисс Друм­монд,—отвечал я,— и стояли у окна, чтобы увидеть вас.

— Жаль, что я так близорука,— сказала она,— а то бы я их тоже увидела. Так вы были в доме? Вы, должно быть, приятно провели время с красивыми леди, слушая хорошую музыку?

— Вы ошибаетесь,— отвечал я,— я чувствовал себя так же неловко, как рыба на склоне горы. Дело в том, что я скорее создан для общества грубых мужчин, чем красивых леди.

— Да, я это тоже нахожу,— сказала она, и оба мы рассмеялись.

— Странное дело,— заметил я,— я нисколько не бо­юсь вас, а готов был убежать от мисс Грант. Я также ис­пугался вашей родственницы.

— О,я думаю,ее всякий испугался бы!— воскликну­ла она.— Мой отец сам боится ее.

Упоминание об ее отце заставило меня умолкнуть. Идя рядом с нею, я смотрел на нее и вспоминал этого человека, которого я знал так мало, но который возбуж­дал во мне такие ужасные подозрения. И, сравнивая его с нею, я чувствовал себя предателем, потому что молчу.

— Кстати,— сказал я,— сегодня утром я встретил ва­шего отца.

— Неужели? — воскликнула она радостным голо­сом.—Вы видели Джемса Мора? Вы, значит, говорили с ним?

— Да, я говорил с ним,— сказал я.

Тут дело приняло самый дурной для меня оборот: она взглянула на меня с глубокой благодарностью.

— Благодарю вас,— сказала она.

— Меня не за что благодарить,— начал я и остано­вился. Мне показалось, что если я должен скрывать от нее все, то хоть несколько слов я все же ей мог ска­зать.— Я довольно грубо говорил с ним,— продолжал я.— Он мне не особенно понравился. Я говорил с ним дерзко, и он рассердился.

— В таком случае вам нечего разговаривать с его до­черью и еще рассказывать ей об этом!— воскликнула она.— Я не хочу знать тех,кто не любит и не уважает моего отца.

— Позвольте мне сказать еще слово,—сказал я, на­чиная дрожать.—Мы оба, может быть, бываем у Пре­стонгрэнджа в дурном настроении. Ведь у обоих у нас там неприятные дела, и это опасный дом. Мне было жаль его, и я первый заговорил, но не особенно рассудительно, должен сознаться. Вы, вероятно, скоро увидите, что дела его в одном отношении исправляются.

— Вероятно,не с помощью вашей дружбы,— сказала она,— и ему остается только благодарить вас за сочув­ствие.

— Мисс Друммонд,—воскликнул я,—я один на свете!.

— Это меня нисколько не удивляет,—сказала она.

— О, дайте мне высказаться! — просил я.—Я только раз выскажусь, а потом оставлю вас навсегда, если вы того желаете. Я пришел сегодня в надежде услышать ла­сковое слово, в котором сильно нуждаюсь. Я знаю, что мои слова должны были оскорбить вас, и знал это, ко­гда произносил их. Мне было бы легко выразиться мягче и солгать вам.Неужели вы думаете,что это не соблазня­ло меня? Разве вы не видите, что я говорю правду?

— Мне кажется, не стоит труда обсуждать это, ми­стер Бальфур,—сказала она.—Я думаю,что довольно с нас одной встречи и теперь мы можем мирно расстаться.

— О, пусть хоть один человек поверит мне,—умолял я,—иначе я не вынесу! Весь свет ополчился против меня! Как мне сделать свое дело, если судьба моя так ужас­на?! Я не могу завершить его, если никто не поверит в меня. Одному человеку придется умереть, потому что я не в силах выполнить свой долг.

Она все время смотрела вдаль, высоко подняв голову, но мои слова и тон, каким они были произнесены, заста­вили ее прислушаться.

— Что вы сказали? — спросила она.—О чем вы гово­рите?

— Мои показания могут спасти невинного человека,— сказал я,— а меня не допускают в свидетели. Что бы вы сделали на моем месте? Вы знаете, что это значит,— ведь ваш отец тоже в опасности. Покинули бы вы несчастно­го? Меня хотели подкупить: обещали мне золотые горы, чтобы заставить меня от него отказаться, были пущены в ход все средства. А сегодня один негодяй объявил мне, что меня хотят лишить моего честного имени! Меня хотят впутать в дело об убийстве: они хотят доказать, что я ра­ди платья и денег задержал Гленура своими разговора­ми; меня хотят опозорить и убить. Если со мной поступят таким образом, со мной, едва достигшим совершенноле­тия, если такую историю будут рассказывать обо мне по всей Шотландии, если вы тоже поверите ей и мое имя станет позорным, то как мне перенести это, Катриона? Это невозможно! Это больше, чем может вынести душа человеческая!

Я говорил беспорядочно, отрывистыми фразами. Ко­гда же я умолк, то увидел, что она глядит на меня испу­ганными глазами.

— Гленур!Это аппинское убийство,—сказала она ти­хо,но с большим удивлением.

Провожая ее, я повернул обратно, и теперь мы при­ближались к вершине холма над деревней Дин. При ее словах я как вкопанный остановился против нее.

— Боже мой,— воскликнул я,— боже мой, что я на­делал!— и схватился рукою за виски.—Как мог я сде­лать это? Я, должно быть, обезумел, если говорю подобные вещи!

— Ради бога, что с вами случилось? — воскликнула она.

— Я дал слово,—простонал я,—я дал слово и вот… не сдержал его. О Катриона!

— Скажите мне, в чем дело? — спросила она.— Вы это не должны были говорить? Вы думаете, может быть, что у меня нет чести, что я выдам друга? Смотрите, я поднимаю правую руку и клянусь вам, что буду мол­чать!

— О, я знаю, что вы сдержите клятву,— возразил я,— но я! Еще сегодня утром я стоял перед ними и смело переносил их взгляды. Я предпочитал умереть позорной смертью на виселице, чем поступить нечестно, а через несколько часов в обыкновенном разговоре на большой дороге нарушаю свое обещание! «Из нашего разговора мне ясно видно,— сказал адвокат,— что могу положиться на ваше честное слово!» Где теперь мое слово? Кто мне теперь поверит? Вы не можете верить мне. Я совсем упал в ваших глазах. Нет, лучше умереть! — Все это я прого­ворил плачущим голосом, хотя слез у меня не было.

— Мне больно за вас,—сказала Катриона,—но, пра­во, вы слишком совестливы. Вы говорите, что я не пове­рю вам. Да я бы вам во всем доверилась! Что же касается этих людей, то я и думать о них не хочу! Ведь они хотят поймать вас в ловушку и уничтожить! Фи! Теперь не время унижаться! Поднимите голову! Я буду востор­гаться вами, как героем, вами, мальчиком почти одних лет со мною! Стоит ли придавать такое значение несколь­ким лишним словам, сказанным другу, который скорее умрет, чем выдаст вас!

— Катриона,—спросил я, глядя на нее исподлобья,— правда зто? Вы бы доверились мне?

— Неужели вы не верите моим словам?— воскликну­ла она.—Я чрезвычайно высокого мнения о вас,мистер Давид Бальфур.Пускай вас повесят. Я вас никогда не забуду,я состарюсь и все буду помнить вас.Мне кажет­ся, что в такой смерти есть что-то великое. Я буду зави­довать тому, что вас повесили!

— А может быть,меня запугали как ребенка?—ска­зал я.—Они,может быть, только смеются надо мной.

— Это мне нужно знать,—ответила она,—я должна знать все. Ошибка, во всяком случае, уже сделана. А те­перь расскажите мне все.

Я сел на краю дороги;она опустилась рядом со мной. Я рассказал ей все дело почти так, как написал здесь, пропустив только свои соображения о поведении ее отца.

— Ну,—заметила она, когда я кончил,—вы действи­тельно герой, хотя я никогда бы этого не подумала.Мне кажется также, что вам угрожает опасность. О, Симон Фрэзер! Можно ли было ожидать! Участвовать в таком деле ради жизни и денег! — И вдруг она громко восклик­нула:— Ах, мучение! Взгляните на солнце!

Это выражение: «Ах, мучение!» — я впоследствии ча­сто слышал от нее: оно входило в состав ее собственного оригинального языка.

Действительно, солнце уже склонялось к горам.

Она велела мне скоро опять прийти, подала руку и оставила меня в самом радостном волнении. Я не торо­пился возвращаться на свою квартиру, так как боялся немедленного ареста, но поужинал на постоялом дворе и большую часть ночи одиноко бродил среди ячменных по­лей, так ясно чувствуя присутствие Катрионы, точно нес ее на руках.