XXVI. Конец бегства. Мы переправляемся через Форт

Было уже около половины августа, и стояла пре­красная, теплая погода, обещавшая ранний и обильный урожай. Как я говорил уже, не прошло и месяца с на­чала моей болезни, а меня нашли уже способным про­должать путь. У нас было так мало денег, что мы пре­жде всего должны были торопиться, потому что, не успей мы вовремя дойти до мистера Ранкэйлора или если бы он отказался помочь мне, мы бы, конечно, умер­ли с голоду. Кроме того, по соображениям Алана, пого­ня за нами теперь должна была значительно ослабеть, и граница реки Форт или даже Стнрлингский мост, где находилась главная переправа через реку, должна бы­ла охраняться с меньшим вниманием.

— Главный принцип в военном деле,— говорил Алан,— идти туда, где вас менее всего ожидают. Форт затрудняет нас. Ты знаешь поговорку: «Форт— узда для дикого гайлэндера». Итак, если мы будем пы­таться обойти истоки реки и спуститься у Киппена или Бальфрона, то там именно нас и будут стараться пой­мать. Но если мы прямо пойдем на старый мост в Стерлинге, то, даю тебе слово, нас пропустят не оста­навливая.

Следуя этому плану, мы в первую же ночь дошли до дома Мак-Ларена в Стратэйре, родственника Дункана, где и переночевали 21 августа. Оттуда мы снова с на­ступлением ночи сделали следующий легкий переход. 22-го мы, в кустах вереска, на склоне холма в Уэм-Вар, в виду стада оленей, проспали счастливейшие десять часов на чудном, ярком солнце и на такой сухой почве, какой я никогда не видел. В следующую ночь мы дошли до Аллан-Уотера и, спустившись вдоль его берега, увидели внизу перед собой всю равнину Стерлинга, плоскую, как блин; посередине на холме расположен был город с замком, а лунный свет играл в излучинах Форта.

— Теперь,— сказал Алан,— не знаю, рад ли ты этому, ты снова на своей родине. Мы уже перешли гра­ницу Гайлэнда, и если нам теперь удастся перебрать­ся через эту извилистую реку, мы сможем бросить шап­ки в воздух.

На Аллан-Уотере, близко к месту, где он впадает в Форт, мы увидели небольшой песчаный островок, зарос­ший репейником, белокопытником и другими низкорос­лыми растениями, которые могли бы закрыть нас, если мы ляжем на землю. Здесь-то мы и расположились ла­герем, совсем в виду Стирлингского замка, откуда слы­шался барабанный бой, так как близ него маршировала часть гарнизона. В поле на берегу реки весь день рабо­тали косари, и мы слышали лязг камней о косы, голоса и даже отдельные слова разговаривавших. Нужно было лежать, прижавшись к земле, и молчать. Но песок на островке был нагрет солнцем, зеленая трава защища­ла наши головы, пища и вода были у нас в изобилии, и, в довершение всего, мы находились почти в безопас­ности.

Как только косари кончили свою работу в начале сумерек, мы перешли вброд на берег и направились к Стирлингскому мосту вдоль рвов, пересекавших поля.

Мост находился вблизи холма, на котором возвы­шался замок: это был старый, высокий, узкий мост с ба­шенками. Можно себе представить, с каким интересом я смотрел на него, не только потому, что это известное в истории место, но и потому, что мост этот должен был спасти меня и Алана. Месяц еще не взошел, когда мы пришли сюда; немногочисленные огни светились вдоль фасада крепости, а ниже виднелись немногие освещен­ные окна в городе. Но все было совершенно спокойно, и казалось, у прохода не было стражи.

Я стоял за то, чтобы тотчас же отправиться, но Алан был осторожнее.

— Как будто все спокойно,— сказал он,— но мы все-таки полежим здесь во рву и посмотрим.

Так мы лежали около четверти часа, то молча, то перешептываясь и не слыша ничего, кроме плеска воды над устоями моста. Наконец прошла мимо старая хро­мая женщина с палкой. Сперва она остановилась близко от места, где мы лежали, и стала что-то причитать о том, как ей трудно приходится, и о том, какой длинный путь ей пришлось пройти; затем она пошла по крутому подъему моста. Старуха была так мала ростом, а ночь так темпа, что мы скоро потеряли хромую женщину из виду и только слышали, как звук ее шагов, стук палки да кашель становились все слабее.

— Она, наверное, прошла,— шепнул я.

— Нет,— ответил Алан,— ее шаги все еще глухо звучат по мосту.

В эту минуту послышался голос:

— Кто идет?

И мы услышали, как приклад ружья загремел о камни. Я предполагаю, что часовой раньше спал и что если бы мы попытались, то прошли бы незамеченными. Но теперь он проснулся, и случай был упущен.

— Это нам не удастся,— сказал Алан,— никогда нам это не удастся, Давид.

И, не прибавив ни слова, он пополз прочь через по­ля. Немного далее, когда мы были вне поля зрения ча­сового, Алан поднялся и пошел по дороге, направляю­щейся к востоку. Я не понял, зачем он это делает, да едва ли я мог быть чем-нибудь доволен, так меня огор­чило только что пережитое разочарование. Минуту назад я видел себя в своем воображении у дверей мистера Ранкэйлора, видел, как я предъявляю ему свои права на наследство, подобно герою баллады.И вот я снова скитающийся,гонимый преступник, который бре­дет на другой стороне Форта.

— Ну? — сказал я.

— Ну,— отвечал Алан,— чего же ты хочешь? Они не такие дураки, какими я считал их. Нам все еше остает­ся перейти Форт, Давид… Проклятие дождям, питавшим его, и холмам, между которыми он течет!

— А зачем мы идем к востоку? — спросил я.

— О, просто попытать счастья! — сказал он.— Если мы не можем перейти реку, то надо посмотреть, не пе­реправимся ли мы через залив.

— На реке есть брод, а в заливе его нет,— сказал я.

— Конечно, есть брод,—сказал Алан,— но какой от него прок, если он охраняется?

— Но,— сказал я,— реку можно переплыть.

— Можно тем, кто это умеет,— отвечал он,— но я не слышал, чтобы кто-нибудь из нас с тобой был очень иску­сен в этом деле. Что касается меня, то я плаваю, как ка­мень.

— Я не могу сравниться с вами в умении возражать, Алан,— сказал я,— но мне кажется, что мы худое меняем на еще худшее. Если трудно переплыть реку, то, очевид­но, еще труднее переплыть залив.

— Но ведь существуют лодки, если не ошиба­юсь,— сказал Алан.

— Да, а также деньги,— возразил я.— Но так как у нас нет ни того, ни другого, они могли бы и не суще­ствовать вовсе.

— Ты так думаешь? — спросил Алан.

— Да,— отвечал я.

— Давид,—сказал он,—у тебя мало изобретатель­ности и еще менее веры. Но дай мне только поворочать мозгами, и если мне не удастся выпросить, занять или даже украсть лодку, я сделаю ее!

— Так это вам и удастся! — сказал я.— Но вот что всего важнее: если вы перейдете мост, то мост ничего не расскажет. Но если вы переплывете залив и лодка ока­жется не на той стороне — кто-нибудь должен был пе­ревести ее,— вся местность будет настороже.

— Полно!— закричал Алан.— Если я сделаю лодку, я создам и человека, чтобы отвезти ее назад! Итак, не при­ставай ко мне больше с глупостями, а иди— это все, что от тебя требуется,—и предоставь Алану думать за тебя.

Таким образом, мы всю ночь шли по северной части равнины у подножия высоких Окильских гор, мимо Аллоа, Клэкманнана и Кельросса, которые мы обошли. В десять часов утра, проголодавшиеся и усталые, мы добрались до маленького поселка Лимекильис. Это ме­стечко расположено близко к берегу залива, на другой стороне которого виден город Куинзферрн. Над посел­ками, городом, деревнями и фермами поднимался ды­мок. Жатва была окончена; два корабля стояли на яко­ре; взад и вперед по заливу плавали лодки. Все это представляло для меня очень приятное зрелище,и я не мог вдоволь налюбоваться на эти веселые, зеленые, воз­деланные холмы и на людей, работающих в полях и на море.

Но там, на южном берегу Форта, стоял дом мистера Ранкэйлора, где, я был уверен, меня ожидало богатство. А я стоял здесь, на северной стороне, одетый в бедную одежду чужеземного покроя, с тремя серебряными шил­лингами вместо целого состояния; голова моя была оце­нена, а единственным моим товарищем был человек, приговоренный к смерти!

— О Алан! — сказал я.— Подумай только: там, на­против, меня ждет все, что только может желать душа… Птицы прилетают туда, лодки переплывают — все, кто хочет, могут попасть туда— все, кроме меня! Алан, сердце мое разрывается на части!

В Лимекильнсе мы зашли на небольшой постоялый двор— мы узнали его по шесту над дверью— и купили хлеба и сыра у пригожей девушки, по-видимому слу­жанки. Мы сложили все в узелок, думая присесть и под­крепиться в небольшом лесу на берегу моря, который виднелся впереди на расстоянии трети версты. Пока мы шли, я продолжал смотреть на ту сторону залива и вздыхать, не замечая, что Алан стал задумчивым. Нако­нец он остановился.

— Обратил ты внимание на девушку, у которой мы купили это? — спросил он, похлопывая по хлебу и сыру.

— Конечно,— сказал я,— это была хорошенькая де­вушка.

— Ты так думаешь?! — воскликнул он.— Но, Давид, это хорошая новость.

— Отчего же?—спросил я с удивлением.—Какую это может принести нам пользу?

— Ну,— сказал Алан, кинув на меня плутоватый взгляд,— я надеюсь, что это, может быть, доставит нам лодку.

— Думать наоборот было бы вернее,— сказал я.

— Это ты так думаешь,— ответил Алан.— Мне не нужно, чтобы она влюбилась в тебя, а нужно, чтобы она пожалела тебя, Давид, а для этого нет надобности нахо­дить тебя красавцем. Покажись! — Он осмотрел меня с любопытством.— Мне бы хотелось,чтобы ты был не­много бледнее, но в остальном ты отлично годишься для моей цели: у тебя настоящий вид висельника, оборванца, каторжника, точно ты стащил платье у огородного пуга­ла.Марш направо кругом и прямо к постоялому двору за нашей лодкой!

Я, смеясь, последовал за ним.

— Давид Бальфур,— сказал он,— ты очень веселый джентльмен, и твоя роль, без сомнения, покажется тебе очень смешной. Но при всем том, если ты хоть в грош ставишь мою голову, не говоря уже о твоей, ты, может быть, будешь так добр, что взглянешь на это дело серьезно. Я собираюсь сыграть комедию, успех которой для нас обоих имеет громадное значение. Пожалуйста, не забывай этого и веди себя соответствующим образом.

— Хорошо, хорошо,— сказал я,— пусть будет по-вашему.

Когда мы подошли к поселку, Алан велел мне взять его под руку и повиснуть на нем, словно я обессилел от усталости. Когда он отворил дверь постоялого двора, ка­залось, что он почти несет меня. Служанка, по-видимому, удивилась — и было отчего! — нашему быстрому возвра­щению, но Алан, не тратя даром слов для объяснения, усадил меня на стул, спросил чарку водки, которую давал мне пить маленькими глотками, а затем, разломав хлеб и сыр, начал кормить меня, точно нянька, и все это с таким озабоченным,нежным видом, который обманул бы даже самого судью. Не мудрено, что служанка обра­тила внимание на бледного, переутомленного юношу и его любящего товарища. Она стала рядом с нами, оперлась на стол.

— Что с ним случилось? — спросила она наконец.

Алан, к моему великому удивлению, повернулся к ней с яростью.

— Что случилось! — закричал Алан.— Он прошел больше сотен верст, чем у него волос на подбородке, и чаще спал в мокром вереске, чем на сухих простынях. «Что случилось!»— говорит она. Скверное случилось, вот что…—И он продолжал с недовольным видом ворчать себе под нос и кормить меня.

— Он слишком молод для этого,— сказала служанка.

— Слишком молод,— проворчал Алан, стоя к ней спиной.

— Ему было бы лучше ехать,— сказала она.

— А где же мне достать ему лошадь? — воскликнул Алан, оборачиваясь к ней с тем же разъяренным ви­дом.— Вы бы хотели, чтоб я украл ее?

Я думал, что такая грубость заставит ее удалиться в сердцах, и действительно она на время замолчала. Но мой товарищ прекрасно знал, что делал, и хотя в неко­торых отношениях был очень наивен, но в делах, подоб­ных этому, отличался большой проницательностью.

— Я отлично вижу,— сказала она наконец,— что вы джентльмены.

— Ну,— сказал Алан, немного смягченный (я думаю, против воли) этим простодушным замечанием,— поло­жим, что это правда. Но слыхали вы когда-нибудь, чтобы благородное происхождение наполняло карманы день­гами?

На это она вздохнула, точно сама была обедневшей важной леди.

— Нет,— сказала она.— Это вы правду сказали!

Я все время злился, что играю такую роль, и молчал, не зная, стыдиться ли мне или смеяться. Но тут я не мог далее выдержать и попросил Алана оставить меня в по­кое, так как уже чувствую себя лучше. Голос мой пре­рывался, потому что я всегда ненавидел ложь. Но мое замешательство тоже помогло заговору, потому что де­вушка, без сомнения, приписала хрипоту в моем голосе болезни и усталости.

— Разве у него нет родных? — спросила она со сле­зами.

— Как не быть! — воскликнул Алан.—Нам бы толь­ко добраться до них. У него есть родные, и очень бога­тые. Нашлась бы постель, где лечь, и пища, и доктора, чтобы смотреть за ним, а тут он должен бродяжить по лужам и спать в вереске, точно нищий.

— Почему же? — спросила девушка.

— Это я не могу вам сказать, милая моя,— ответил Алан,— но вот что я сделаю: я просвищу вам маленькую песенку.

С этими словами он перегнулся через стол и едва слышно, но с удивительным чувством просвистал не­сколько тактов песни «Чарли, мой любимец».

[«Чарли, мой любимец» была якобитской песней.]

— Тсс…— сказала она и через плечо посмотрела на дверь.

— Вот какое дело! — сказал Алан.

— Такой молодой! — воскликнула девушка.

— Он достаточно велик для…— И Алан ударил ука­зательным пальцем по шее сзади, подразумевая, что я достаточно взрослый для того, чтобы лишиться головы.

— Какой позор! — воскликнула она, сильно краснея.

— Это тем не менее случится,— сказал Алан,— если мы не устроимся лучше.

Тут девушка повернулась и выбежала из комнаты, оставив нас одних. Алан был в прекрасном настроении оттого, что его планы так быстро исполняются. Я же злился, что меня выставляют якобитом и обращаются со мной, как с ребенком.

— Алан,— воскликнул я,— я не могу больше выно­сить этого!

— Тебе все-таки придется это сделать, Дэви,— сказал он.— Если ты теперь все испортишь, то сам, может быть, и выскочишь из огня, но Алан Брек наверное погибнет.

Это было так верно, что я мог только вздохнуть, и да­же этот вздох послужил целям Алана, так как его услы­шала девушка, когда она снова влетела в комнату с блюдом сосисок и бутылкой крепкого пива.

— Бедняжка! — сказала она и, поставив перед нами еду, дружески тронула меня за плечо, точно приглашая ободриться.

Затем она предложила нам есть, говоря, что платы за это не возьмет, так как гостиница принадлежит ей или, по крайней мере, ее отцу, который на целый день уехал в Питтенкриефф. Мы не ждали второго приглашения, так как хлеб и сыр — плохое питание, а сосиски пахли очень вкусно. Пока мы сидели и ели, девушка, стоя на том же месте у стола, глядела на нас, раздумывая, хмурясь и вертя в руках завязки своего передника.

— Я думаю, что у вас слишком длинный язык,— ска­зала она наконец Алану.

— Да,— ответил он,— но вы видите, что я знаю, с кем говорю.

— Я никогда не выдам вас,— отвечала она,— если вы это хотите сказать.

— Нет,— воскликнул он,— этого вы не сделаете! Но я скажу вам, что вы сделаете: вы поможете нам!

— Я не могу,— отвечала она,— нет, не могу!

— А если бы вы могли?— спросил Алан; девушка ничего не ответила.— Послушайте, милая,— продолжал Алан,— здесь есть лодки… Я видел даже две на берегу, когда проходил по окраине города. Если бы мы могли воспользоваться лодкой, чтобы под прикрытием ночи пе­реехать в Лотиан, и нашли бы какого-нибудь молчали­вого порядочного человека, чтобы он вернул эту лодку и держал язык за зубами, два человека были бы спасены: я — по всей вероятности, он же — наверняка. Если мы не получим этой лодки, то у нас остаются только три шиллинга. И, даю вам честное слово, я не знаю, куда нам тогда идти, и что надо делать, и где найдется место для нас, кроме как на виселице! Неужели мы так и не получим лодку, голубушка? Неужели вы будете лежать в своей теплой постели и вспоминать о нас, когда ветер будет завывать в трубе, а дождь стучать по крыше? Вы будете есть свой обед у жаркого очага и думать о моем бедном, больном мальчике, кусающем себе на болоте пальцы от голода и холода? Он должен идти вперед, здо­ров он или болен… Хотя бы смерть держала его за горло, он все-таки должен тащиться под дождем по бесконеч­ным дорогам, и, когда он будет испускать последний вздох на груде холодных камней, при нем не будет нико­го, кроме меня и бога.

Я заметил, что призыв Алана очень взволновал де­вушку. Ей хотелось помочь нам, и вместе с тем она боя­лась, что поможет преступникам. Поэтому я решил вме­шаться в разговор и успокоить ее сомнения частицей правды.

— Слыхали вы когда-нибудь,—спросил я,—о мисте­ре Ранкэйлоре из Ферри?

— Ранкэйлор, стряпчий,—отвечала она.—Разу­меется!

— Ну вот,— продолжал я,— я направляюсь к нему.— Так что вы можете сами судить,злодей ли я.Я скажу вам больше: хотя действительно вследствие ужасной ошибки моя жизнь в некоторой опасности, однако у ко­роля Георга во всей Шотландии нет лучшего подданного, чем я.

Лицо девушки сразу прояснилось, но зато Алан омра­чился.

— Больше мне ничего не надо,— сказала она.— Ми­стер Ранкэйлор — известный человек.— И она посовето­вала нам, покончив с едой, уйти из поселка возможно скорее и скрыться в леске на берегу моря.— И можете довериться мне,— прибавила она,— я найду средство переправить вас.

Мы больше не стали ждать, ударили по рукам, быстро доели сосиски и снова, пошли из Лимекильнса в лесок. Это была маленькая рощица, образовавшаяся из каких-нибудь двадцати кустов бузины, и боярышника, и не­скольких молодых ясеней, но достаточно густая, чтобы скрыть нас от проходящих по дороге или по берегу. Здесь мы должны были оставаться, наслаждаясь чудной, теп­лой погодой и надеждой на избавление и обдумывая в подробностях, что нам оставалось делать.

В течение всего дня у нас была только одна неприят­ность: пришел странствующий музыкант и уселся в лесу с нами. Это был пьяный оборванец с красным носом и гноящимися глазами; из кармана у него выглядывала бутылка с водкой. Он рассказал нам длинную историю своих обид, которые ему нанесли люди всех рангов, на­чиная от лорда-президента судебной палаты, отказав­шего ему в справедливом иске, до судебных приставов в Инверкэйтинге, которые были более милостивы к нему, чем он ожидал. У него не могло не явиться подозрений насчет двух приятелей, сидевших весь день в чаще без дела. Все время, пока он находился с нами, мы чувство­вали себя как на горячих угольях от его назойливых вопросов. Музыкант не был похож на человека, умеюще­го держать язык за зубами, и после его ухода мы с большим нетерпением стали ожидать, когда сможем сами уйти отсюда.

День простоял ясный. Ночь настала тихая и светлая. В городе и поселках начали появляться огни, потом, спустя некоторое время, они гасли один за другим. Было уже больше одиннадцати, и мы давно мучились тревогой, когда наконец услышали скрип весел в уключинах. При этом звуке мы выглянули и увидели девушку, которая приближалась к нам в лодке. Она никому не доверила нашего дела, даже возлюбленному, если такой был у нее, и как только уснул ее отец, вышла украдкой из дому через окно, стащила у соседа лодку и сама явилась нам на помощь.

Я был в замешательстве, не зная, как выразить ей мою благодарность, но девушка еще более изумилась, слушая нас. Она просила не терять времени и не гово­рить, заметив — очень справедливо,— что главное в на­шем деле — это поспешность и молчание. И, говоря та­ким образом, она довезла и высадила нас на берегу Лотиана, недалеко от Карридена, пожала нам руки и снова отплыла по направлению к Лимекильнсу, прежде чем мы успели произнести хоть слово благодарности за ее услугу.

Впрочем, мы ничего не могли бы сказать, так как слов было недостаточно для такой доброты. Только Алан дол­гое время стоял на берегу и качал головой.

— Это славная девушка, Давид,— сказал он нако­нец.— Это очень славная девушка!

И час спустя, когда мы уже лежали в пещере на бе­регу и я начинал дремать, он снова стал превозносить ее. Со своей стороны, я не мог ничего прибавить. Я чувство­вал угрызения совести и страх за это добродушное созда­ние. Меня мучило, что мы воспользовались ее наив­ностью, и страшило, не подвергли ли мы ее опасности, вмешав в нашу историю.