XVI. «Мальчик с серебряной пуговицей». По Морвену

От Торосэя до Кннлохалина на другом берегу суще­ствует регулярное сообщение на пароме. Оба берега пролива принадлежали сильному клану Маклинов, и почти все пассажиры, переправлявшиеся вместе со мной на пароме, были из того же клана. Шкипера барки звали Нэйль Рой Макроб. А так как это было одно из имен клана Алана Брека, который сам послал меня к этому перевозу, мне очень хотелось поскорей поговорить наеди­не с Нэйлем Роем.

На переполненной народом барке это было, конечно, невозможно, а переправа совершалась очень медленно: ветра не было и грести можно было только двумя весла­ми с одной стороны и одним веслом с другой, так как барка была плохо оборудована. Перевозчики охотно по­зволяли пассажирам по очереди помогать им, и вся компания проводила время за пением гэльских песен. Песни, морской воздух, добродушие и хорошее настроение при­сутствовавших, прекрасная погода — все это делало пла­вание очень приятным.

Впрочем, не обошлось без печальных переживаний. В устье Лох-Алина стояло на якоре морское судно. Сна­чала я предположил, что это один из королевских крей­серов, наблюдавших зимой и летом за этим берегом, что­бы препятствовать его сношениям с Францией. Но когда мы подошли поближе, стало ясно, что это торговое судно. Особенно меня поразило, что не только палуба, но и весь берег чернел народом, а по морю беспрестанно сновали шлюпки. Подойдя ближе, мы услышали громкие причи­тания и душераздирающий плач.

Тут я понял, что это эмигрантское судно, направляю­щееся в американские колонии.

Когда мы приблизились на нашей барке к судну, из­гнанники стали нагибаться через борт, плача и прости­рая руки к моим спутникам, среди которых находились их близкие друзья. Я не могу сказать, долго ли это про­должалось, так как все утратили понятие о времени. Но капитан судна, который, казалось, совсем потерял голо­ву— и не мудрено — от этого плача и всеобщей сумяти­цы, наконец подошел к нам и попросил пас отойти.

Когда Нэйль отплыл, главный певец на барке затянул меланхолическую песнь, подхваченную немедленно как эмигрантами, так и их товарищами на берегу. Песня за­звучала повсюду, точно плач по умирающим. Я видел, как слезы текли по щекам мужчин и женщин, а мотив песни глубоко растрогал даже меня.

В Киплохалине на берегу я отозвал Нэйля в сторону и спросил, не принадлежит ли он к аппинцам.

— Да. Ну и что же из этого? — отвечал он.

— Я ищу одного человека,— сказал я,— я думаю, что вы имеете о нем сведения. Его зовут Алан Брек.— И, вме­сто того чтобы показать ему пуговицу, я очень глупо попытался сунуть ему в руку шиллинг.

Он отступил назад.

— Вы меня оскорбляете,— сказал он,— не так сле­дует джентльмену поступать с другим джентльменом. Человек, которого вы ищете, теперь во Франции, но если б он даже был в моем кармане, а вы представляли бы из себя мешок с шиллингами, я не тронул бы волоса на его голове.

Я увидел, что пошел ложным путем, к, не теряя вре­мени на извинения, показал ему пуговицу.

— Хорошо, хорошо,— сказал Нэйль,— мне кажется, что вам следовало начать с этого конца. Если вы «маль­чик с серебряной пуговицей», то и ладно: мне поручено проводить вас до места. Но если позволите быть откро­венным,— сказал он,— вам никогда не следует упоминать имени Алана Брека, а также не следует предлагать денег гайлэндскому джентльмену.

Мне было очень трудно найти извинения: ведь не мог же я сказать ему — а это было правдой,— что пока он не назвал себя джентльменом, мне это и в голову не мог­ло прийти. Нэйль, со своей стороны, не имел желания продолжать со мной разговор: он только хотел исполнить данные ему приказания и покончить дело со мной. Поэто­му он торопился познакомить меня с моим маршрутом: я должен был переночевать на кинлохалинском постоя­лом дворе, на следующий день пройти по Морвену до Ардгура и провести ночь в доме Джона Клайморского, предупрежденного об этом; на третий день переправиться через один лох у Коррана и через другой у Балахклиша, а затем спросить дорогу к дому Джемса Глэнского в Аухарне, в Аппинском Дюроре. Как видите, мне часто приходилось переправляться на лодке, так как в этих местах море глубоко врезается в скалы и извивается вокруг них. Страну эту легко защищать, но трудно по ней путешествовать, и вся она представляет собой се­рию диких и мрачных пейзажей.

[Лохами называются в Шотландии морские заливы глубоко вдающиеся в сушу и образующие как бы озера.]

Нэйль дал мне еще несколько советов: не говорить ни с кем по дороге, избегать вигов, Кемпбеллов и «крас­ных солдат»; при их приближении сходить с дороги и прятаться в кусты, потому что встреча с ними никогда не ведет к добру,— короче, он советовал мне вести себя, как подобает разбойнику или якобитскому агенту,за ко­торого меня, вероятно, и принимал.

Кинлохалинская гостиница была похожа на отврати­тельный свиной хлев, полный дыма, нечистот и молчаливых горцев. Я был очень недоволен не только помещени­ем, но и самим собой за дурное обхождение с Нэйлем. Я думал, что хуже и быть ничего не могло, но ошибался и вскоре убедился в этом. Не прошло и получаса с тех пор, как я пришел в гостиницу — все это время мне при­шлось стоять в дверях, так как торфяной дым ел мне глаза,— как вдруг разразилась гроза; по холму, где стоя­ла гостиница, потекли ручьи, проникли в помещение и половину комнат превратили в бурный поток. В те вре­мена по всей Шотландии постоялые дворы были доволь­но плохи, но все же я не мог не изумиться, когда мне от очага до постели пришлось идти по щиколотку в воде.

Рано утром я нагнал в дороге маленького полного, важного на вид человека, который шел очень медленно, выворачивая носки; по временам он читал книгу, отмечая что-то ногтем, и своей скромной одеждой напоминал лицо духовного звания.

Оказалось, что он тоже законоучитель, но совершен­ная противоположность слепому из Малла: он был по­слан эдинбургским обществом распространения христи­анства проповедовать евангелие в наиболее диких местах горной Шотландии. Его звали Гендерлэнд. Говорил он с тем резким южным акцентом, о котором я начинал ску­чать. Вскоре мы, кроме общей отчизны, нашли и другой общий интерес. Мой добрый друг, иссендинский священ­ник, в свободное время перевел на гэльское наречие несколько гимнов и религиозных книг, которые хорошо знал Гендерлэнд, отозвавшийся с глубоким уважением о переводчике. Одну из этих книг он как раз взял с собой и читал ее по дороге. Мы сразу же пошли вместе, так как До Кинагайрлоха нам было по пути. Иногда он останав­ливался и разговаривал со встречными и обгонявшими нас путниками и с местными рабочими. Хотя я не мог по­нять их разговора, мне показалось, что мистера Гендерлэнда любят в этой стране, так как видел, что многие вынимали свои табакерки и предлагали ему щепотку.

О своих делах я рассказывал только то, что считал возможным рассказывать, то есть все, что не касалось Алана; сказал ему, что иду в Балахклиш, где должен встретиться с другом, так как подумал, что не следует указывать на Аухарн или даже на Дюрор.

Он, с своей стороны, много рассказывал мне о своем призвании и о народе, среди которого ему приходилось работать, о скрывающихся священниках и якобитах, об акте о разоружении, об одежде и других любопытных явлениях того места и времени. Он казался умеренным: в некоторых отношениях осуждал парламент, в особен­ности за то, что акт предписывал строже преследовать ношение национальной одежды, нежели оружия.

Его умеренность навела меня на мысль расспросить его о Красной Лисице и об аппинских фермерах. Я думал, что эти вопросы покажутся совершенно естественными в устах человека, направляющегося в эту страну. Он отвечал, что это скверная история.

— Просто удивительно,— говорил он,— откуда эти несчастные берут деньги, тогда как сами они умирают с голоду? У вас нет с собой табаку, мистер Бальфур? Нет? Прекрасно, я обойдусь без него. Но, без сомнения, этих фермеров отчасти принуждают. Джемс Стюарт Дюрор — его называют Джемс Глэнский — единокровный брат Ардшиля, предводителя клана. Его очень уважают, и он пользуется большим влиянием у фермеров. А потом есть еще другой, по имени Алан Брек.

— О,— воскликнул я,— а это что такое?

— Можно ли сказать о ветре, что это такое, где он дует? — ответил Гендерлэнд.— Он то здесь, то там: сего­дня тут, а завтра умчался. Ловкий малый! Я бы не уди­вился, выгляни он сейчас из-за того куста дрока! Нет ли у вас с собой табаку, а?

Я ответил, что нет и что он уже не раз спрашивал ме­ня об этом.

— Очень возможно,—сказал он, вздыхая.— Но это мне кажется странным.Итак, я говорил вам, этот Алан Брек— отчаянной храбрости контрабандист и правая рука Джемса. Он уже осужден, и ему теперь все нипо­чем. Очень вероятно, что если бы кто-нибудь из ферме­ров стал отказываться,он проткнул бы его кинжалом.

— Вы выставляете все в очень неприглядном виде, мистер Гендерлэнд,— сказал я.—Если тут действует только страх, то мне не хотелось бы и слушать об этом.

— Нет,— отвечал мистер Гендерлэнд,— тут, кроме страха, играет роль и любовь, и самоотречение, так что становится стыдно за себя. В этом есть какое-то благо­родство, может быть, и не с христианской, но с общече­ловеческой точки зрения. Даже Алан Брек, по всему, что я слышал о нем,— борец, достойный уважения. В на­шей стране есть много лживых и подлых людей, которые посещают усердно церковь и пользуются уважением об­щества, а между тем они гораздо хуже этого безумца, безрассудно проливающего человеческую кровь. Да, да, нам бы следовало поучиться у него. Вы, может быть, думаете, что я слишком долго жил среди горцев? — при­бавил он, поглядывая на меня с улыбкой.

Я отвечал ему отрицательно, прибавив, что встретил среди гайлэндеров многое, достойное удивления, и что сам мистер Кемпбелл был тоже родом из горной Шот­ландии.

— Да,— сказал я,— это правда, это знатный род… А что делает теперь королевский агент? — осведомился я.

— Колин Кемпбелл? — спросил Гендерлэнд.— Он сам лезет на рожон!

— Я слышал, что он силой хочет согнать арендаторов с их земли,— сказал я.

— Да,— отвечал он,— но дело это, как говорится, ни с места. Во-первых, Джемс Глэнский поехал в Эдинбург, нашел там юриста — без сомнения, Стюарта: они все стоят друг за друга,— и добился приостановки выселе­ния. Но потом Колин Кемпбелл снова выиграл дело в суде государственного казначейства. Теперь я слышал, что первая партия выселяемых должна отправиться завтра. Выселение начнется с Дюрора, под самыми окна­ми Джемса, что, по моему скромному разумению, без­рассудно.

— Вы думаете, что они станут защищаться? — спро­сил я.

— Положим, они обезоружены,— сказал Гендер­лэнд,— или предполагается, что они обезоружены, хотя еще много холодного оружия припрятано в укромных уголках. Кроме того, Колин Кемпбелл вытребовал туда солдат. И все-таки, будь я на месте его жены, я не был бы спокоен, пока он не вернется домой. За этих аппин­ских Стюартов никогда нельзя поручиться.

Я спросил, опаснее ли они своих соседей.

— Нет,—сказал он,—это-то и скверно, потому что если Колин Рой добьется своего в Аппине, ему придется начинать снова в соседней местности, которая называет­ся Мамор и принадлежит Камеронам. Ему, как королев­скому агенту, приходится выселять арендаторов из той и другой земли, и, откровенно говоря, мистер Бальфур, я уверен, что если на первый раз он и увернется, то на второй ему несдобровать.

Разговаривая подобным образом, мы шли почти весь день, пока наконец мистер Гендерлэнд не выразил сво­его удовольствия, что провел время так приятно в обще­стве друга мистера Кемпбелла, «которого,— сказал он,— я осмелюсь назвать сладкогласным певцом нашего ду­ховного Сиона», и предложил мне сделать небольшой привал, чтобы провести ночь в его доме, немного в сто­роне от Кингайрлоха. По правде сказать, я был чрезвы­чайно рад: у меня не было ни малейшего желания знакомиться с Джоном Клаймором, и после двойной неудачи — сперва с проводником, а затем с джентльме­ном-перевозчиком— я немного побаивался незнакомых горцев.

Итак, мы ударили по рукам и после полудня подошли к маленькому домику, одиноко стоявшему на берегу Линни-Лоха. Солнце уже ушло с пустынных Ардгурских гор, но еще освещало Аппинские скалы на противополож­ном берегу. Лох был спокоен, как озеро, только чайки кричали вокруг, и вся местность имела какой-то стран­ный и торжественный вид.

Не успели мы дойти до двери дома мистера Гендерлэнда, как, к моему великому удивлению — я успел уже привыкнуть к гайлэндерской вежливости,— он неожидан­но промчался вперед, оставив меня позади, влетел в ком­нату, схватил банку и роговую ложечку и начал набивать свой нос табаком в самом неумеренном количестве. За­тем он хорошенько прочихался и оглянулся на меня с глуповатой улыбкой.

— Я дал обет,— сказал он,— что не буду брать с со­бой табак. Это, разумеется, большое лишение. Но когда я вспоминаю о мучениках не только в Шотландии, но и в других христианских странах, мне становится стыдно и думать об этом.

Как мы только поели— овсяная каша и сыворотка были самыми вкусными из блюд добряка,— он с серьез­ным лицом заявил, что у него есть обязанности по отно­шению к мистеру Кемпбеллу, а именно — осведомиться о состоянии моей души. Вспомнив случай с табаком я готов был улыбнуться, но вскоре от его слов на глазах у меня выступили слезы.

Доброта и скромность— вот два качества, которые никогда не должны утомлять человека.Мы редко встре­чаем их в этом грубом мире,среди черствых и надменных людей. Хотя я порядочно заважничал после удачного исхода моих приключений, но слова мистера Гендерлэнда, полные доброты и смирения, вскоре заставили меня опуститься на колени перед этим простым бедным стари­ком и радоваться и гордиться своим положением.

Перед тем как лечь спать, он предложил мне на до­рогу шесть пенсов из своих скудных сбережений, хранив­шихся в земляной стене его дома, и такой избыток добро­ты привел меня в большое смущение. Но он так настаи­вал, что я счел наиболее вежливым исполнить его жела­ние, хотя после этого он стал беднее меня.