XV. «Мальчик с серебряной пуговицей». По острову Маллу

Часть острова Малл, называемая Росс, иа которую я теперь попал, была такая же скалистая и труднопро­ходимая, как и остров, только что мною покинутый: она вся состояла из болота, терновника и больших камней. Может быть, и были дороги для тех, кто хорошо знал местность, я же мог руководствоваться только собствен­ным чутьем и вершиной Бен-Мора.

Я старался идти на дым, который так часто видел со своего острова, и, несмотря на усталость и трудность пути, добрался часов в пять или шесть утра до домика в глубине небольшой ложбины. Он был низкий и длин­ный, сложен из нетесаного камня и крытый дерном. На валу против дома сидел на солнце старик и курил трубку.

С помощью нескольких английских слов, которые знал старик, он объяснил мне, что мои товарищи по пла­ванию благополучно пристали к берегу и на другой день закусывали в этом самом доме.

— Был с ними человек, одетый, как джентльмен? — спросил я.

Он сказал, что на всех были грубые плащи, но что действительно один из них, который пришел первым, был в коротких панталонах и в чулках, тогда как другие — в матросских брюках.

— А была на нем шляпа с перьями? — спросил я. Старик отвечал, что шляпы не было и человек этот пришел с непокрытой головой, как и я.

Сперва мне пришло в голову, что Алан потерял свою шляпу, но потом, вспомнив, что шел дождь, я решил, что он, верно, спрятал ее под плащом. Я улыбнулся, отчасти, потому, что друг мой был спасен, а отчасти при мысли о его тщеславной заботе об одежде.

Тогда старый джентльмен ударил себя рукой по лбу и воскликнул, что я, вероятно, «мальчик с серебряной пуговицей».

— Да,— отвечал я не без удивления.

— Хорошо,— продолжал старый джентльмен,— мне поручено передать вам, чтобы вы следовали за вашим другом в его страну через Торосэй.

Затем он спросил о моих приключениях, и я расска­зал ему свою историю. Южанин, наверно, рассмеялся бы, но этот старый джентльмен — я называю его так благо­даря его манерам, хотя одет он был в лохмотья,— выслу­шал все с серьезным и сострадательным видом. Когда я кончил, он взял меня за руку, повел в хижину — дом его был не лучше хижины— и представил своей жене, точно она была королевой, а я— герцогом.

Добрая женщина поставила передо мной овсяный хлеб и холодную куропатку, все время улыбалась и по­хлопывала меня по плечу — по-английски она не гово­рила,— а старый джентльмен, не желая отставать от нее, сварил мне крепкий пунш из местного спирта. Все время, пока я ел, а затем пил пунш, я едва верил своему сча­стью; этот дом, хотя и полный торфяного дыма и дыря­вый, как решето, казался мне дворцом.

Пунш вызвал у меня сильную испарину, после чего я крепко заснул; добрые люди уложили меня, и только на следующий день пополудни я отправился в путь. Гор­ло у меня почти перестало болеть; настроение мое тоже очень улучшилось от здоровой пищи и хороших известии. Как я ни настаивал, старый джентльмен не взял денег и даже подарил мне старый колпак иа голову. Однако я должен признаться, что, едва потеряв дом из виду, я тщательно выстирал его подарок в придорожном ручье.

Я подумал: «Если все дикие гайлэндеры таковы, то я желал бы, чтобы мой народ был еще более диким».

Я поздно вышел и часто сбивался с пути. Я видел мно­го народу: одни возделывали маленькие бесплодные по­ля, неспособные прокормить и кошку; другие пасли ко­ровенок ростом не больше ослов. Так как шотландский горный костюм был запрещен законом со времени восста­ния и народ должен был носить нелюбимую им одежду лоулэндеров, то я поражался разнообразию и стран­ности костюмов. Некоторые ходили голыми, в пальто или плащах, и носили брюки привязанными к спине, как ненужное бремя; другие, желая подражать тартану, сшили себе плащи из разноцветных полос, похожие на старушечьи одеяла; третьи по-прежнему щеголяли в шот­ландской юбке, по при помощи нескольких стежков пре­вращали ее в пару коротких панталон, как у голландцев.

[Тартан- национальный костюм шотландских горцев.]

Все это было запрещено и строго преследовалось зако­ном в надежде уничтожить дух кланов. Но здесь, на от­даленном острове, меньше обращали внимания на за­преты за отсутствием доносчиков.

С тех пор как с грабежами было покончено, а вожди кланов не держали больше открытого стола, народ жил в глубокой нищете. Дороги — даже такая извилистая проселочная дорога, как та, по которой я шел,— были усеяны нищими. И здесь я опять заметил различие меж­ду моей родиной и этой страной. Наши нищие, даже профессиональные, патентованные нищие, были мужико­ватым, льстивым народом, и если вы давали им плэк и спрашивали сдачи, они очень вежливо возвращали вам боддло. Но эти гайлэндеры сохраняли собственное до­стоинство, просили милостыню только на покупку нюха­тельного табака, как они уверяли, и не давали сдачи.

[Плэк и боддло — мелкие монеты в Шотландии.]

Разумеется, это меня не касалось и только развлека­ло в дороге. Гораздо важнее было то, что очень немногие говорили по-английски, да и эти немногие не особенно стремились предоставить свои знания в мое распоряже­ние. Я знал, что место моего назначения Торосэй, и, по­вторяя им это название, делал знак рукой, но, вместо того чтобы просто указать мне направление, они начина­ли разглагольствовать на гэльском наречии, доводившем меня до одурения, и поэтому не мудрено, что я часто сби­вался с пути.

Наконец, около восьми часов вечера,я, очень усталый, дошел до уединенного дома и попросил впустить меня, но получил отказ, пока не догадался о власти денег в та­кой бедной стране и не показал одну из моих гиней, держа ее между указательным и большим пальцами.Тогда владелец дома, который раньше притворялся, что не говорит по-английски и знаками гнал меня прочь от двери, вдруг заговорил совершенно чисто на моем языке и согласился за пять шиллингов приютить меня на ночь и проводить на другой день до Торосэя.

Эту ночь я спал беспокойно, боясь, чтобы меня не ограбили, но тревога моя была напрасна: мой хозяин не был разбойник, а только большой плут, живший в крайней бедности. Но и соседи его были не богаче, так что на следующее утро нам пришлось идти за пять миль к одному «богачу», как выражался мой хозяин, чтобы разменять одну из моих гиней. Может быть, он и был богачом в Малле, но на юге его, наверное, не сочли бы таковым, так как, для того чтобы набрать двадцать шиллингов серебром, ему пришлось отдать все свои на­личные деньги, обшарить весь дом и еще призанять кое-что у соседа. Одни шиллинг он оставил себе, уверяя, что не в состоянии обойтись без мелочи, так как такую круп­ную монету не скоро разменяешь. Но все-таки он был очень любезен и разговорчив, пригласил нас обоих ото­бедать с его семьей и сварил пунш в прекрасной фарфо­ровой чашке, после чего мой плутоватый проводник так развеселился, что отказался идти дальше.

Я стал сердиться и обратился за помощью к богачу — его звали Гектор Маклин,— в присутствии которого я за­ключил сделку с проводником, и заплатил ему пять шил­лингов. Но Маклин, также выпивший, клялся, что ни один джентльмен не должен уходить из-за стола, после того как сварен пунш. Мне ничего более не оставалось, как сидеть и слушать якобитские тосты и гэльские песни, пока все не опьянели и не побрели, спотыкаясь, на ночлег, кто к постелям, а кто на гумно.

На следующий день — четвертый день моего путеше­ствия — мы поднялись, когда еще не было пяти часов, но мой плутоватый проводник сейчас же принялся за бутылку, и я целых три часа не мог вытащить его из до­му, и это, как увидите, повлекло за собой новую неудачу.

Пока мы спускались в поросшую вереском долину, все шло хорошо, хотя проводник постоянно оглядывался назад и на мои расспросы только усмехался. Но не успе­ли мы обогнуть холм и потерять из виду дом Маклина, как он объявил, что Торосэй находится прямо передо мной и что мне надо все время держаться вершины хол­ма, который он мне указал.

— Мне это вовсе не нужно,— сказал я,— ведь вы иде­те со мной.

Но бессовестный плут отвечал по-гэльски, что не по­нимает английского языка.

— Ну, любезный,— заявил я,— я прекрасно знаю, что ваши познания в английском то пропадают, то снова воз­вращаются. Скажите: что нужно сделать, чтобы вернуть их? Заплатить еще?

— Еще пять шиллингов,—сказал он,—и я доведу вас.

Подумав немного, я предложил ему два, на что он с жадным видом согласился, но потребовал деньги впе­ред—«на счастье», говорил он, но я думаю, что, скорее, на мое несчастье.

Два шиллинга действовали недолго: не пройдя и двух миль, он уселся около дороги и снял свои грубые баш­маки, как человек, собравшийся отдыхать.

— А,— рассердился я,— вы опять не понимаете по-английски?

Он нагло ответил:

— Не понимаю.

Тут я вышел из себя и поднял руку, чтобы ударить его. Он вытащил из своих лохмотьев нож и откинулся назад, оскалив зубы, как дикая кошка. Забыв все на све­те, я бросился на него, левой рукой оттолкнул нож, а правой ударил его по лицу. Я был сильный малый и притом до крайности взбешен, а мой противник — небольшого роста, поэтому он тяжело упал на землю. К счастью, нож выпал у него из рук во время падения.

Я подобрал нож и башмаки, пожелал ему всего хоро­шего и продолжал путь, оставив его безоружным и бо­сым. Я весело шел вперед, уверенный по многим причи­нам, что покончил с этим мошенником. Во-первых, он знал, что больше не получит от меня денег; во-вторых, башмаки в этой стране стоили только несколько пенсов; в-третьих, нож свой, который на самом деле был кинжа­лом, он носил противозаконно.

Через полчаса я нагнал высокого человека в лохмоть­ях, шедшего довольно быстро, но нащупывавшего дорогу палкой. Это был слепой, назвавший себя законоучите­лем, что должно было бы успокоить меня. Однако мрач­ное, зловещее выражение его лица не нравилось мне, а когда я пошел с ним рядом, увидел, что из-под лацка­на его кармана выглядывает стальной приклад писто­лета. За ношение оружия полагался штраф в пятнадцать фунтов стерлингов на первый раз и высылка в колонии— на второй. Я не мог понять, зачем законоучителю ходить вооруженным и на что слепому пистолет.

Я рассказал ему про своего проводника, так как гор­дился своим поступком, и тщеславие на этот раз взяло верх над моим благоразумием. При упоминании о пяти шиллингах он так громко возмутился, что я решил лучше не упоминать о двух других и радовался, что он не видит моего сконфуженного лица.

— Я дал слишком много? — спросил я, немного запи­наясь.

— Слишком много! — воскликнул он.— Да я охотно сам провожу вас до Торосэя за рюмку водки, и в при­дачу вы будете наслаждаться обществом довольно обра­зованного человека.

Я сказал, что не понимаю, как слепой можег служить проводником. На эти слова он громко рассмеялся и отве­тил, что при помощи своей палки видит не хуже орла.

— По крайней мере, на острове Малле,— прибавил он,— где мне знакомы каждый камень и каждый кустик вереска. Смотрите,— сказал он, помахивая палкой на­право и налево,—там внизу течет речка, а выше стоит холмик, и на его вершине лежит камень. Почти у подош­вы холма проходит путь на Торосэй. Эта же дорога пред­назначена для скота, и потому так утоптана и вьется зеленой лентой среди вереска.

Я должен был сознаться, что все это совершенно вер­но, и выказал свое удивление.

— О,— сказал он,— это еще что! Поверите ли, что когда до опубликования акта здесь еще можно было носить оружие, я умел даже стрелять!.. Да, умел!.— вос­кликнул он, затем, взглянув искоса, прибавил: — Если б у вас был пистолет, я бы показал вам свое искусство.

Я отвечал, что у меня нет оружия, и отошел от него подальше. Если б он только знал, что в это время из его кармана высовывался пистолет и я мог ясно видеть, как на его рукоятке играют лучи солнца! Но, на мое счастье, он не знал этого и думал, что все шито-крыто, и продол­жал лгать.

Вскоре он начал хитро выспрашивать меня, откуда я иду, и богат ли я, и могу ли я разменять ему пять шил­лингов,— он уверял, что они лежат у него в кошельке,— и все время старался приблизиться ко мне, тогда как я держался от него подальше. Мы теперь шли поочеред­но, как в хороводе, переходя с одной стороны на другую, по зеленой скотопрогонной дороге, пересекавшей холмы по направлению к Торосэю. Я так ясно сознавал свое превосходство, что был в прекрасном настроении и нахо­дил удовольствие в этой игре в жмурки, но законо­учитель сердился все больше и больше и, наконец, начал ругаться по-гэльски и старался палкой ударить меня по ногам.

Тогда я объявил ему, что и у меня, как у него в кар­мане, есть пистолет и что если он не пойдет через холм прямо на юг, я пущу ему пулю в лоб.

Он сразу стал учтивым и некоторое время тщетно пытался смягчить меня. Наконец он выругал меня ио-гэльски и убрался прочь. Я смотрел ему вслед, пока он, нащупывая дорогу палкой, зашагал через болото и тер­новники и, обогнув холм, не исчез в ближайшей ложбине. Затем я продолжал путь по направлению к Торосэю, довольный, что путешествую один, а не с этим ученым мужем. То был несчастливый день, и два человека, от которых я только что отделался, были самыми худшими из тех, кого я встретил в горной Шотландии.

В Торосэе, на Маллском проливе, фасадом к Морвену, стояла гостиница, хозяин которой происходил из рода Маклинов, кажется, очень знатного. Содержать гостини­цу в Райлэнде считается еще более почетным занятием, чем у нас, потому ли, что с ним связано понятие о госте­приимстве, или потому, что праздный и пьяный образ жизни считается приличным джентльмену. Хозяин хоро­шо говорил по-английски и, найдя, что я был в некото­ром роде ученым, проэкзаменовал меня сперва по фран­цузскому языку, в знании которого я его легко побил, а затем по латинскому, в котором мы оказались почти равносильными. Это веселое соревнование сразу поста­вило нас в дружеские отношения; я сидел и пил с ним пунш— вернее, смотрел, как он пил,— пока он, подвы­пив, не начал рыдать у меня на плече.

Я будто случайно показал ему пуговицу Алана, но бы­ло ясно, что он не только никогда ее не видел, но и не слышал о ней. Он питал некоторую неприязнь к семье и друзьям Ардшиля и, до того как напился, прочел мне пасквиль иа прекрасном латинском языке, но весьма дурного содержания, написанный им элегическими сти­хами на одного из членов семьи этого дома.

Когда я рассказал ему про законоучителя, он покачал головой и заметил, что я счастливо отделался.

— Это очень опасный человек,— прибавил он,— его зовут Дункан Макэй. Он умеет стрелять по слуху на несколько ярдов. Его часто обвиняли в грабежах на большой дороге и один раз даже в убийстве.

— Лучше всего то, что он называет себя законоучи­телем,— сказал я.

— А отчего бы ему так не называть себя,— отвечал он,— если он действительно законоучитель? Маклин из Дюарта дал ему это звание из сострадания к его слепоте. Но, пожалуй, это было неосторожно, так как теперь под предлогом обучения юношества закону божию он вечно бродит по большим дорогам, а это, без сомнения, боль­шое искушение для бедняка.

Наконец хозяин,не будучи более в состоянии пить, указал мне постель, на которую я улегся в прекрасном расположении духа: без особенной усталости я прошел в четыре дня значительную часть большого и извилисто­го острова Малл, от Эррейда до Торосэя, что по прямому пути составляет пятьдесят миль, а с моими скитаниями— около ста. В конце этого длинного путешествия я даже чувствовал себя гораздо бодрее духовно и физически, чем в начале его.