XVI. Отсутствующий свидетель

Семнадцатого сентября, в день, когда была назначена мои встреча со стряпчим,я возмутился против своей судь­бы. Мысль о том, что он ждет меня в «Королевском гер­бе», удручала меня.Мне было страшно подумать,как он объяснит себе мое отсутствие и что он скажет, когда мы когда-нибудь встретимся. Я вынужден был признать, что моим оправданиям будет трудно поверить, но мне каза­лось невыносимым выглядеть в его глазах трусом и лже­цом, в то время как я всегда стремился выяснить истину, словно находя в этом горькое удовлетворение;я повторял мысленно эти слова и, оглядываясь назад, перебирал в памяти все свои поступки.

Мне казалось, что по отношению к Джемсу Стюарту я вел себя как брат.Я имел право гордиться своим по­ведением в недавнем прошлом, и мне только надо было подумать о настоящем. Я не мог переплыть море, не мог и лететь по воздуху, но у меня был Энди. Я оказал ему услугу, и он полюбил меня. Это был рычаг, за который мне следовало ухватиться: я должен был еще раз попытать счастье.

День клонился к вечеру; ничего не было слышно, кро­ме плеска воды о скалы; море было спокойно, и мои четы­ре товарища разбрелись: трое Мак-Грегоров полезли вверх по скале,а Энди с библией в руках уселся на солн­це среди развалин.Там я нашел его, погруженного в глу­бокий сон. Когда он проснулся, я горячо стал просить его мне помочь, приводя множество доводов в доказательство своей правоты.

— Если бы я мог поверить, что это будет хорошо для вас, Шоос! — сказал он, глядя на меня поверх очков.

— Я хочу спасти человека,— убеждал я,— и должен сдержать свое слово. Что же может быть лучше этого?

— Да,— сказал он,— это очень благородно с вашей стороны. Но как же мне поступить? Я тоже должен сдер­жать свое слово, как и вы. А что вы мне предлагаете — нарушить его ради денег?

— Энди, разве я говорил о деньгах? — воскликнул я.

— О, слова ничего не значат,— сказал он,— тут важ­на суть. Дело заключается вот в чем: если я окажу вам услугу, которой вы от меня требуете, я потеряю свое ме­сто. Тогда, разумеется, вам придется возместить мне мои убытки и даже немного больше, из чувства чести. Но раз­ве это не подкуп? И если бы я еще был уверен, что у вас будет возможность это сделать! Если вас повесят, что я буду делать? Нет, это невозможно. Оставьте меня, милый мой, и дайте Энди дочитать главу.

Я помню, что в глубине души я был очень доволен та­ким результатом, и во мне проснулось почти благодарное чувство к Престонгрэнджу, который хоть незаконным и насильственным способом,но избавил меня от опасно­стей,соблазнов и затруднений.Однако в этом чувстве было слишком много мелкого и трусливого, чтобы оно могло долго длиться: мысли о Джемсе снова не давали мне покоя. День, назначенный для суда, 21 сентября, я провел в таком удрученном состоянии, какого мне, кажет­ся, никогда не приходилось испытывать, разве только на острове Эррейд. Большую часть времени я пролежал на склоне горы, в состоянии, среднем между сном и бодрст­вованием: тело мое было неподвижно, а голова полна тревожных мыслей. Иногда я действительно спал, но и во сне меня преследовал вид зала суда в Инверари и заклю­ченного, который оглядывался по сторонам, стараясь найти отсутствующего свидетеля… И я снова просыпался с мрачными мыслями и болью во всем теле. Энди, кажет­ся, наблюдал за мной, но я мало обращал на него внима­ния.

Наутро, в пятницу, двадцать второго, прибыла лодка с провизией, и Энди вручил мне в руки пакет. На конвер­те не было адреса, но он был запечатан правительствен­ной печатью. В нем лежали две записки. «Мистер Баль­фур теперь сам видит, что вмешиваться слишком поздно. За поведением его будут наблюдать и вознаградят за благоразумие». Вот что было в первой записке, очевидно написанной левой рукой.Разумеется, в этой фразе не было ничего, что бы могло скомпрометировать писавшего,даже если бы его и обнаружили.Печать,заменявшая под­пись,находилась на отдельном листке,на котором не было написано ни черточки. Но вторая записка вызвала у меня еще большее удивление. Она была написана жен­ским почерком.«Мистер Бальфур извещается, что о нем осведомлялся друг с серыми глазами»,—прочитал я на простонародном наречии. Меня поразило, что такое пись­мо, да еще с правительственной печатью, попало ко мне в такую минуту. И я стоял как дурак. Воспоминание рисовало мне серые глаза Катрионы. Я с радостным чув­ством подумал, что, вероятно,она— это друг. Но кто ж написал это письмо и вложил его в один конверт с пись­мом Престонгрэнджа? И почему он счел нужным послать мне такое приятное, хотя чрезвычайно неопределенное из­вещение на Басс?Я не мог вообразить себе никого, кроме мисс Грант. Я помнил, что ее сестры обратили внимание на глаза Катрионы и даже дали ей соответствующее про­звище, а сама она имела привычку обращаться ко мне на простонародном языке, вероятно в насмешку над моей неотесанностью. Оставалось, следовательно, выяснить один пункт, а именно: как вообще Престонгрэндж позво­лил ей вмешаться в такое секретное дело и вложить свое сумасбродное послание в его конверт. Но и тут у меня появилась догадка. Во-первых,в молодой леди было что-то своенравное,и папаша,может быть, находился под ее влиянием больше, чем я думал. Во-вторых, следовало припомнить обычную тактику Престонгрэнджа: он всегда действовал вкрадчиво и при всех обстоятельствах не сни­мал маски дружбы. Он должен был понять, что мое заключение возмутило меня. Может быть, эта шутливая дружеская записка предназначалась для того, чтобы ме­ня обезоружить?

Говоря откровенно, она, кажется, действительно обе­зоружила меня. Я вдруг почувствовал прилив нежности к красивой мисс Грант за то, что она выказывает интерес к моим делам. Упоминание о Катрионе навело меня само собой на более мирные мысли. Если адвокат слышал о ней и о нашем знакомстве, если я угожу ему тем «благо­разумием», о котором упоминалось в письме, то к чему все это могло привести? Мне казалось, что я вижу хитрости Престонгрэнджа, и все-таки я попался на эту удочку.

Я еще находился под этим впечатлением: сердце мое билось, серые глаза Катрионы светились передо мной, точно две звезды, когда Энди прервал мое размышление.

— Я вижу, что вы получили хорошие известия,—ска­зал он.

Я заметил,что он с любопытством глядит мне в лицо: вместе с тем мне, точно видение, представились Джемс Стюарт и суд в Инверари, и мысли мои сразу поверну­лись, точно дверь на петлях. «Суд,—подумал я,—иногда тянется дольше, чем предполагают. Если я даже прибуду в Инверари и слишком поздно, то все-таки можно будет предпринять что-нибудь в интересах Джемса. Что же ка­сается моей чести, то это будет лучшим средством спасти ее». В одну секунду, почти без размышлений, я успел составить себе план действий.

— Энди,—спросил я,— так это будет завтра?

Он отвечал, что ничего не изменилось.

— А что вам сказали относительно часа?—спросил я.Он сказал,что это должно совершиться в два часа по­полудни.

— А относительно места? — продолжал я.

— Какого места? — спросил Энди.

— Места, куда вы меня высадите,—сказал я.

Он признался, что об этом ничего не было сказано.

— Прекрасно,—заметил я,—это устрою я.Ветер дует с востока, а мой путь лежит на запад.Возьмите свою лодку, я нанимаю ее.Будем весь день подниматься вверх по Форту, и завтра в два часа вы высадите меня на том месте на западе, куда мы успеем добраться.

— Ах вы безумец!— воскликнул он.—Вы все-таки хотите попытаться попасть в Инверари!

— Вы угадали, Энди,— сказал я.

— Ну, вас трудно переупрямить,— заметил он —Мне было очень жаль вас вчера весь день,— прибавил он.— Видите ли, я до тех пор не был совершенно уверен, чего вы на самом деле хотите.

Он словно пришпорил хромую лошадь.

— Скажу вам по секрету, Энди,—сказал я,—мой план имеет еще другое преимущество. Вы можете оста­вить этих гайлэндеров на утесе, и одна из ваших кастль­тонских лодок заберет их завтра.Нэйль глядит на вас странным взглядом: возможно, что, как только я уеду, дело опять дойдет до кинжалов: эти дикари чрезвычайно злопамятны. Если вас будут допрашивать, то это послу­жит вам извинением: наши жизни были в опасности, и так как вы отвечали за мою жизнь, то предпочли спасти меня от соседства гайлэндеров и держать остальное время за­ключения в лодке. Знаете ли, Энди,— сказал я, улыба­ясь,— мне кажется, что это очень благоразумный выход.

— Правда, мне не нравится Нэйль,— сказал Энди,— да и он, вероятно, мне не желает добра.Мне не хотелось бы иметь с ним дело. Там Энстер лучше справится с ни­ми.Да, да,—сказал Энди.—Том сумеет лучше меня об­ращаться с ними. Честное слово, чем больше я думаю об этом, тем менее вижу возможности, чтобы нас хватились. Остров… Но, черт возьми, об острове совсем забыли. Э, Шоос, вы умеете быть дальновидным, когда хотите. Не говоря уже о том, что я обязан вам жизнью,—прибавил он более торжественно и подал мне руку в знак согласия.

После этого мы без разговора быстро спустились в лодку и поставили парус. Гайлэндеры в это время были заняты приготовлением завтрака, так как они обыкновен­но занимались стряпней.Но один из них влез на стену, и наше бегство было замечено. Мы не отплыли и двадцати саженей от утеса; все трое стали бегать по развалинам и по отмели, где приставали лодки, точно утки вокруг разоренного гнезда,окликая нас и крича,чтобы мы вер­нулись. Мы еще находились за ветром и в тени утеса, ко­торая огромным пятном ложилась на воду. Но вот почти одновременно мы выбрались на ветер и на солнце; парус надулся, лодку накренило, и мы сейчас же отошли так далеко, что не слышали больше голосов гайлэндеров. Нельзя передать тот ужас, который их охватил на утесе, где они остались теперь без поддержки цивилизованного человека и без защиты библии. Даже водки им не было оставлено в утешение,— несмотря на поспешность и тай­ну нашего отъезда, Энди успел захватить ее с собой.

Прежде всего мы позаботились отправить Энстера в бухточку у Глентейтских скал, чтобы покинутые нами гайлэндеры были освобождены на следующий день. Отту­да мы отправились вверх по Форту. Ветер, сначала очень сильный, стал быстро спадать, но ни разу не затихал со­всем. Мы весь день двигались вперед, хотя иногда доволь­но медленно. Успело уже стемнеть, когда мы добрались до Куинзферри. Чтобы соблюсти в точности мои обяза­тельства перед Энди, я должен был остаться в лодке. Я думал, однако, что не сделаю ничего дурного, сообщаясь с берегом письменно. На конверте Престонгрэнд­жа, правительственная печать которого, вероятно, немало удивила Ранкэйлора, я при свете фонаря написал ему не­сколько необходимых слов, которые Энди доставил по назначению. Через час он вернулся обратно с кошельком, полным денег, и уверением, что завтра в два часа меня будет ждать оседланная лошадь в Клакманнан-Пуле. Покончив с этим и бросив камень,служивший нам яко­рем,мы под парусом улеглись спать.

На следующий день, задолго до двух часов, мы уже были в Пуле, и мне не оставалось ничего более, как си­деть и ждать. Я почувствовал, что у меня нет особенного желания выполнить мои намерения до конца. Я был бы рад всякому сносному извинению,чтобы отказаться от них, но так как такового не оказывалось, то волнение мое было так же велико, как если бы мне предстояло давно ожидаемое удовольствие. Вскоре после часа на берег при­вели лошадь, и я увидел, как, в ожидании моей высадки человек, который привел ее, ходил взад и вперед, усили­вая тем мое нетерпение. Энди очень точно соблюдал вре­мя моего освобождения, показывая, что решил буквально сдержать слово, но не более. Через пятьдесят секунд по­сле двух часов я был уже в седле и мчался во весь опор к Стирлингу.Через час с небольшим я проехал через этот город и проскакал вдоль Алан-Уотера, как вдруг подня­лась буря. Дождь ослеплял меня, ветер чуть не выбил из седла, и наступившая темнота застала меня в пустынном месте, где-то к востоку от Бальуйддера. Я не совсем был уверен, взял ли я правильное направление, а лошадь на­чинала уже уставать.

Второпях, желая избегнуть потери времени и изба­виться от надоедливого проводника, я следовал, насколь­ко это было возможно для верхового, по тому же пути, как во время бегства с Аланом. Я делал это вполне созна­тельно, идя на риск, который оказался основательным, когда разразилась буря. Последняя знакомая мне мест­ность находилась около Уам Вара, где я проезжал, долж­но быть, около шести вечера. Я до сих пор считаю особен­ным счастьем, что около одиннадцати достиг места своего назначения, то есть дома Дункана Ду. Где я скитался до этого времени, могла бы, пожалуй, сказать лишь моя ло­шадь. Знаю только, что два раза я падал, раз перелетел через седло и очутился в шумящем потоке. И лошадь и всадник были в грязи по самые глаза.

От Дункана я узнал новости относительно суда. Во всей этой части Гайлэнда за ним следили с глубоким ин­тересом;вести о нем распространялись из Инверари с быстротой, на которую только способны человеческие но­ги. Меня обрадовало известие, что до довольно позднего часа в эту субботу дело еще не было закончено и все думали,что оно будет перенесено на понедельник.Подстрекаемый этим известием, я не остался поесть, но, так как Дункан согласился быть моим проводником, продол­жал путь пешком, взяв еду с собой и жуя на ходу. Дункан нес с собой фляжку водки и ручной фонарь, который светил нам, только пока мы шли под защитой домов, так как он сильно тек и гас при каждом порыве ветра. Боль­шую часть ночи мы скитались под проливным дождем, ничего не видя, и день застал нас бродящими бесцельно по горам. Вскоре мы наткнулись на хижину на берегу ручья, где нам дали перекусить и указали направление на Инверари. Незадолго до окончания проповеди мы подо­шли к дверям инверарской церкви.

Дождь слегка обмыл меня сверху, но я еще был по колени в грязи, вода текла с меня ручьем.Я так устал, что едва передвигал ноги, и лицо мое было бледно, как у привидения. Я, без сомнения, более нуждался в сухой одежде и постели для отдыха, чем во всех благодеяниях христианской веры. Несмотря на это, будучи уверен, что для меня важнее всего немедленно показаться публике, я открыл дверь, вошел в церковь в сопровождении гряз­ного Дункана и, увидев вблизи свободное место, сел на него.

— В-тринадцатых, братия, на самый закон надо смот­реть как на средство милосердия,—говорил священник, с видимым удовольствием развивая свой тезис.

Проповедь произносилась на английском языке из внимания к суду. Здесь присутствовали судьи со своей вооруженной свитой, в углу около двери сверкали але­барды, и скамьи, против обыкновения, пестрели одеждами юристов. Все присутствующие в церкви, начиная с герцо­га Арджайльского и лордов Эльчиса и Кильверрапа, вплоть до алебардистов, составлявших их свиту, были погружены в глубокую задумчивость. Священник и не­сколько человек, стоявших у дверей, увидели, как мы во­шли, но сейчас же позабыли об этом; остальные не обра­тили на нас внимания. Итак, я находился среди друзей и врагов, не замеченный ими.

Первый, кого я узнал, был Престонгрэндж. Он сидел, наклонившись вперед, как хороший ездок на лошади; гу­бы его шевелились от удовольствия, глаза были прикова­ны к священнику: проповедь, очевидно, нравилась ему. Чарлз Стюарт, наоборот, почти спал и выглядел бледным и измученным. Симон Фрэзер вел себя непристойно среди этой внимательной толпы; он сидел, заложив ногу на но­гу, рылся в карманах, кашлял, поднимал брови и ворочал глазами направо и налево, то позевывая, то скрывая улыбку. Иногда он брал библию, лежавшую перед ним, пробегал по ней глазами, казалось, читал немного, опять просматривал, затем бросал книгу, зевая.

Беспрерывно вертясь на своем месте,он случайно взглянул на меня. С секунду он сидел пораженный, затем вырвал из библии пол-листка, нацарапал на нем несколь­ко слов карандашом и передал ближайшему соседу, шепотом сказав ему что-то. Записка дошла до Престон­грэнджа, который бросил на меня только один взгляд. От него она перешла в руки мистера Эрскина, оттуда к герцогу Арджайльскому, сидевшему между двумя други­ми лордами суда, и его светлость, повернувшись, взгля­нул на меня вызывающим взглядом. Последним из всех меня увидел Чарли Стюарт, который тоже стал писать и рассылать во все стороны записки. Я не мог в толпе про­следить за их направлением.

Эти записки возбудили общее внимание. Все, кто был в курсе дела или считал себя таковым, шепотом давали объяснения, остальные задавали вопросы. Самого свя­щенника, казалось, привело в замешательство волнение в церкви, внезапное движение и шепот. Голос его утратил свою звучность, он совершенно смутился и не мог продол­жать проповедь с той же убедительностью. Для него, должно быть, до конца жизни осталось загадкой, отчего проповедь, четыре части которой прошли с-громадным успехом, потерпела неудачу на пятой.

Я же продолжал сидеть на своем месте, вымокший и усталый, очень волнуясь при мысли о том, что должно случиться, но в восторге от успеха своего появления здесь, в церкви.