XXV. В Бальуйддере

У двери первого дома, к которому мы подошли, Алан постучался, что было не особенно осторожно в такой части Гайлэнда, как склоны Бальуйддера. Здесь властво­вал не один большой клан, а несколько мелких рассеян­ных родов, которые оспаривали друг у друга землю. Это был, что называется, «безначальный народ», вытесненный в дикую местность, у истоков Форта и Тейса, наступле­нием Кемпбеллов. Здесь были Стюарты и Мак-Ларены, что было одно и то же, так как Мак-Ларены на войне подчинялись вождю Алана и составляли с Аппином один клан. Здесь были также многие из старого, объявленного вне закона, кровавого клана Мак-Грегоров. Они всегда имели дурную репутацию, теперь более, чем когда-либо, и не пользовались доверием ни одной партии во всей Шотландии. Глава их— Мак-Грегор из Мак-Грегора — находился в изгнании;более непосредственный предво­дитель части их,рассеянной около Бальуйддера, Джемс Мор, старший сын Роб-Роя, в ожидании суда был заключен в Эдинбургский замок. Они были во вражде с гайлэндерами и лоулэндерами, с Грэмами, Мак-Ларенами и Стюартами. Поэтому Алан предпочитал избе­гать их.

Случай нам помог. Мы попали в дом Мак-Ларенов, где Алана были рады принять не только ради его имени, но также и благодаря слухам, которые дошли о нем сюда. Меня немедленно уложили в постель и послали за доктором, который нашел меня в печальном состоянии. Но оттого ли, что он был хорошим врачом, или потому, что я был молод и силен, я пролежал в постели не доль­ше недели и вскоре мог уже с легким сердцем продол­жать путь.

Все это время Алан не покидал меня, хотя я часто упрашивал его уйти. Оставаясь здесь, он своею безрас­судной смелостью возбуждал постоянное удивление двух или трех друзей, посвященных в его тайну. Днем он пря­тался в пещере на горном склоне, поросшем небольшим лесом, а ночью, если путь был свободен, приходил в дом навещать меня. Нечего и говорить, как я радовался, видя его. Миссис Мак-Ларен, наша хозяйка, находила все не­достаточно хорошим для такого дорогого гостя. А так как у Дункана Ду— так звали нашего хозяина— были две флейты и сам он очень любил музыку, то время моего выздоровления стало настоящим праздником, и мы часто обращали ночь в день.

Солдаты не докучали нам. Однажды, впрочем, в глу­бине долины прошла партия, состоявшая из двух рот и нескольких драгунов; я видел их в окно, лежа в постели. Гораздо удивительнее было то, что ко мне не приходил никто из должностных лиц, и мне не задавали вопросов, откуда и куда я иду. В это беспокойное время я не под­вергался допросам, точно жил в пустыне. А между тем мое присутствие здесь было известно всем жителям Бальуйддера и окрестностей, так как многие приходили в гости к моим хозяевам, а потом, по обычаю страны, сооб­щали эту новость соседям. Объявления тоже уже были напечатаны. Одно из них было приколото булавкой к но­гам моей постели, и я прочитал не очень лестное описа­ние моей особы, а также написанную более крупным шрифтом сумму, обещанную за мою голову. Дункан Ду и все, кто знал, что я пришел вместе с Аланом, не могли сомневаться в том, кто я. Да и многие другие могли возыметь подозрения, хоть я и переменил одежду, но не мог переменить лета и наружность, а восемнадцатилетние мальчики из Лоулэнда не так часто встречались в этом месте и особенно в такое время. Легко было сообразить, в чем дело, приняв во внимание объявление. Но ничего подобного не случилось. У иных людей тайна хранится между двумя или тремя близкими друзьями и все-таки каким-то образом становится известной, но у гайлэндеров ее сообщали целому народу и хранили веками.

Один только случай заслуживает упоминания о том, как меня посетил Робин Ойг, один из сыновей знамени­того Роб-Роя. Его повсюду искали, так как его обвиняли в похищении молодой женщины из Бальфрона, на кото­рой он, как утверждали, насильно женился, а между тем он разгуливал в Бальуйддере, как джентльмен в своем обнесенном стенами парке. Это он подстрелил Джемса Мак-Ларена, и распря между ними никогда не прекра­щалась, но все-таки он вошел в дом своих кровных вра­гов без страха, как путешественник в общественную го­стиницу.

Дункан успел сказать мне, кто он, и мы с беспокой­ством переглянулись. Надо сказать, что вскоре должен был прийти Алан, и вряд ли два эти человека могли пола­дить. А между тем, если бы мы послали Алану извещение или подали сигнал, мы, наверное, возбудили бы подозре­ние такого мрачного человека, как Мак-Грегор.

Он вошел очень вежливо, но держал себя, как с низ­шими: сиял шляпу перед миссис Мак-Ларен, но снова надел ее на голову, разговаривая с Дунканом; и, устано­вив таким образом подобающие отношения, как он ду­мал, с моими хозяевами, Мак-Грегор подошел к моей постели и поклонился.

— Мне сказали, сэр,— заговорил он,— что ваше имя Бальфур.

— Меня зовут Давид Бальфур,— ответил я,— к ва­шим услугам.

— Я в ответ мог бы вам назвать свое имя, сэр,— про­должал он,— но оно за последнее время несколько утра­тило значение. Может быть, достаточно будет сказать вам, что я родной брат Джемса Мора Друммоида, или Мак-Грегора, о котором вы не могли не слышать.

— Да, сэр,— сказал я немного испуганно,— но я так­же не мог не слышать о вашем отце, Мак-Грегоре Кемпбелле.

Я поднялся на постели и поклонился. Я думал, что это польстит ему, если он гордится отцом, лишенным покровительства законов.

Он поклонился в ответ и продолжал:

— Вот что я хочу вам сказать, сэр. В сорок пятом году мой брат поднял часть рода Грегора и повел шесть рот, чтобы нанести решительный удар неправой стороне. Врач, шедший с нашим кланом и вылечивший ногу моему брату, когда тот сломал ее в схватке при Престонпансе, носил то же имя, что и вы. Он был братом Бальфура из Байса, и если только вы находитесь в какой-нибудь сте­пени родства с этим джентльменом, то я отдаю себя и свой парод в ваше распоряжение.

Надо напомнить читателю, что я о своем происхожде­нии знал не больше, чем какая-нибудь собака. Хотя мой дядя и болтал о нашем важном родстве, но ничего не объяснил точно, и у меня сейчас не оставалось другого выхода, как позорно признаться в своем невежестве.

Робин коротко ответил, что ему остается пожалеть, что он побеспокоился, повернулся ко мне спиной и, не поклонившись, направился к двери. Я слышал, как он сказал Дункану, что я не более как «безродный негодяй, не знавший собственного отца». Как я ни сердился на эти слова, стыдясь в то же время собственного незнания, я едва мог удержаться от улыбки при мысли, что человек, находившийся вне закона (и которого действительно через три года повесили), был взыскателен к происхож­дению своих знакомых.

У самой двери Робин встретил входящего Алана, и оба они, отступив, посмотрели друг иа друга, как две чужие собаки. Оба были невелики ростом, но в эту ми­нуту они точно вытянулись от сознания собственного достоинства. Каждый из них движением бедра высвобо­дил эфес своей шпаги, чтобы можно было скорее выта­щить клинок.

— Мистер Стюарт, если не ошибаюсь? — сказал Ро­бин.

— Верно, мистер Мак-Грегор: это имя, которого нече­го стыдиться,— отвечал Алан.

— Я не знал, что вы в моей стране, сэр,— сказал Робин.

— Я предполагаю, что я в стране моих друзей, Мак-Ларенов,— сказал Алан.

— Это щекотливый вопрос,— отвечал тот.— На это можно и возразить кое-что. Но, кажется, я слышал, что вы умеете биться на шпагах?

— Если вы только не родились глухим, мистер Мак-Грегор, то вы слышали обо мне гораздо больше,— сказал Алан.— Я не один в Аппине умею обращаться с оружием. И когда мой родственник и вождь Ардшиль несколько лет тому назад разрешал спор с джентльменом, носив­шим ваше имя, я не помню, чтобы Мак-Грегор одержал верх.

— Вы имеете в виду моего отца, сэр? — спросил Робин.

— Это меня нисколько не удивляет,— сказал Алан.— Джентльмен, о котором я говорю, имел скверную при­вычку прибавлять «Кемпбелл» к своему имени.

— Мой отец был стар,— отвечал Робин.— Партия была неравная. Мы с вами составим лучшую пару, сэр.

— Я тоже думаю так,— сказал Алан.

Я готов был выскочить из кровати, а Дункан не отхо­дил от этих петухов, готовый вмешаться при первом удоб­ном случае. Но когда последние слова были произнесены, ждать больше было нечего. И Дункан, очень побледнев, бросился между ними.

— Джентльмены,— сказал он,— я думал совсем о другом. У меня есть две флейты, а вот тут два джентль­мена— оба прослабленные игроки на этом инструменте. Давно уже идет спор о том, кто из них лучше играет. Вот и представился прекрасный случай разрешить этот спор.

— Что же, сэр…— сказал Алан, все еще обращаясь к Робину, с которого не сводил глаз, так же как и Робин с него,— что же, сэр, мне кажется, что я действительно что-то подобное слышал. Вы музыкант, как говорят? Умеете вы немного играть на флейте?

— Я играю, как Мак-Фиммон! — воскликнул Робин.

— Это смело сказано,— заметил Алан.

— Я до сих пор оправдывал и более смелые сравне­ния,— ответил Робин,— притом имея дело с более силь­ными противниками.

— Это легко испытать,— сказал Алан.

Дункан Ду поторопился принести обе флейты, являв­шиеся его главным достоянием, и поставить перед гостя­ми баранью ногу и бутылку питья, называемого «Атольский броуз», приготовленного из старой водки, меда и сливок, медленно сбитых в определенной пропорции. Противники все еще были на шаг от ссоры, но оба усе­лись по сторонам горящего очага, соблюдая чрезвычай­ную учтивость. Мак-Ларен убеждал их попробовать его баранину и броуз, напомнив при этом, что жена его родом из Атоля и известна повсюду своим умением при­готовлять этот напиток. Но Робин отказался от угощения, заявив, что это вредит дыханию.

— Прошу вас заметить, сэр,— сказал Алан,— что я около десяти часов ничего не ел, а это хуже для дыха­ния, чем какой угодно броуз в Шотландии.

— Я не хочу иметь никаких преимуществ перед вами, мистер Стюарт,— отвечал Робин.— Ешьте и пейте, и я сделаю то же самое.

Оба съели по небольшой порции баранины и выпили по стакану броуза миссис Мак-Ларен. Затем, после про­должительного обмена учтивостей, Робин взял флейту и сыграл небольшую пьеску в очень быстром темпе.

— Да, вы умеете играть,— признал Алан и, взяв у своего соперника инструмент, сначала сыграл ту же пьесу и в том же темпе, а затем начал вариации, которые украсил целым рядом фиоритур, столь любимых флейти­стами.

Мне понравилась игра Робина, но игра Алана приве­ла меня просто в восторг.

— Это недурно, мистер Стюарт,— сказал соперник,— но вы проявили мало изобретательности в своих фиори­турах.

— Я!— воскликнул Алан, и кровь бросилась ему в лицо.— Я уличаю вас во лжи!

— Значит, вы признаете себя побитым на флейтах,— сказал Робин,— если вы хотите переменить их на шпаги?

— Прекрасно сказано, мистер Мак-Грегор,— ответил Алан,— и пока,— он сделал сильное ударение на этом слове,— я беру свои слова назад. Пусть Дункан будет свидетелем.

— Право, вам нет надобности кого-либо звать в сви­детели,— сказал Робин.— Сами вы гораздо лучший судья, чем любой Мак-Ларен в Бальуйддере, потому что, честное слово, вы очень приличный флейтист для Стюар­та. Передайте мне флейту.

Алан передал флейту, и Робин стал повторять и исправлять некоторые вариации Алана, которые он, каза­лось, прекрасно запомнил.

— Да, вы понимаете музыку,—сказал мрачно Алаи.

— А теперь будьте сами судьей, мистер Стюарт,— сказал Робин и повторил вариации с самого начала, при­дав им новую форму, с такой изобретательностью, с та­ким чувством и необыкновенным вкусом, что я изумился, слушая его.

Что же касается Алана, то лицо его потемнело и за­пылало; он кусал ногти, точно человек, которого глубоко оскорбили.

— Довольно! — воскликнул он.— Вы умеете играть на флейте, можете хвалиться этим.— И он хотел встать.

Но Робин сделал знак рукой, точно прося внимания, и перешел к медленному темпу шотландской народной песни. Это была прекрасная вещь, и сыграна она была превосходно, но, кроме того, она оказалась песнью аппинских Стюартов, самою любимою Алана. Едва про­звучали первые ноты, как он переменился в лице, а когда темп ускорился, едва мог усидеть спокойно на месте. Задолго до окончания песни последняя тень гнева исчезла с его лица, и, казалось, он думал только о му­зыке.

— Робин Ойг,— объявил он, когда тот кончил играть,— вы великий флейтист. Мне не подобает играть в одной стране с вами. Клянусь честью, у вас больше музыкальности в мизинце, чем у меня в голове. И хотя мне все-таки кажется, что я шпагой мог бы доказать вам нечто другое, предупреждаю вас заранее, что это было бы дурно! Противно моим убеждениям спорить с человеком, который так хорошо играет на флейте!

На этом ссора окончилась. Всю ночь броуз и флейты переходили из рук в руки. Уже совсем рассвело, и все трое были порядочно навеселе, когда Робин подумал об уходе.