XVII. Смерть Красной Лисицы

Назавтра мистер Гендерлэнд нашел человека, вла­дельца лодки, который в этот день собирался переплыть Линни-Лох, чтобы в Аппине заняться рыбной ловлей. Человек этот принадлежал к его пастве, и Гендерлэнд убедил его взять меня с собой, и таким образом мое путе­шествие сократилось на целый день, и я сберег деньги, которые пришлось бы уплатить за переправу на двух паромах.

Мы отправились около полудня. День был пасмурный, небо затянулось облаками, и, пробиваясь сквозь них, сол­нечные лучи только кое-где освещали землю. Линни-Лох в этом месте был очень глубок и спокоен, так что я дол­жен был взять воды в рот, чтобы увериться, что она дей­ствительно соленая. Со всех сторон поднимались высо­кие, неровные, бесплодные скалы, черные и мрачные в тени облаков и серебристые, изборожденные горными потоками, когда их освещало солнце. Аппинская страна показалась мне слишком суровой, чтобы я понял страст­ную привязанность к ней Алана.

Надо упомянуть еще об одном. Вскоре после того, как мы пустились в путь, солнце осветило небольшое красное, движущееся пятно близ северного берега. Его цвет очень напоминал одежду солдат. Кроме того, на нем время от времени что-то блестело и искрилось, словно сталь при солнечном свете.

Я спросил у лодочника, что бы это могло быть. Он отвечал, что это, вероятно, красные солдаты, вызванные из форта Виллиам по случаю выселения бедных аренда­торов Аппина. Сознаюсь, что это зрелище опечалило ме­ня. Оттого ли, что я думал об Алане, или от какого-то предчувствия, но я, только два раза видевший войско короля Георга, не почувствовал к нему особенного рас­положения.

Наконец мы так близко подошли к берегу у входа в Лох-Левен, что я попросил высадить меня. Мой лодоч­ник— честный малый, помнивший обещание, данное законоучителю,— охотно бы довез меня до Балахклиша. Но так как это отдаляло меня от места моего тайного назначения, я настоял на своем, и меня наконец высади­ли на берег около Леттерморского (или Леттеворского; мне приходилось слышать и то и другое) леса в Аппине— родине Алана.

Лес этот, состоявший из берез, рос на крутом, ска­листом склоне горы, нависшей над Лохом. В нем было много прогалин и долинок, покрытых папоротником, а по­среди него с севера на юг шла дорога или, вернее, тро­пинка для всадников. У поворота тропинки бежал ручей, у которого я присел, чтобы закусить овсяным хлебом мистера Гендерлэнда и подумать о своем положении.

Тут меня стали беспокоить не только тучи комаров, но также и сомнения, бродившие в моей голове. Как следовало мне поступить? Зачем мне было встречаться с Аланом — человеком, объявленным вне закона и гото­вым совершить убийство? Не благоразумнее ли было бы самостоятельно отправиться на юг? Что подумают обо мне мистер Кемпбелл и мистер Гендерлэнд, если когда-нибудь узнают о моем безрассудстве и самонадеянности? Вот сомнения, которые сильнее, чем когда-либо, одолева­ли меня.

Пока я сидел и думал, в лесу послышались шаги и топот лошадей, и вскоре на повороте дороги показались четыре путешественника. Дорога в этом месте была та­кая неровная и узкая, что они шли поодиночке, ведя ло­шадей иод уздцы. Впереди выступал высокий рыжеволо­сый джентльмен с надменным раскрасневшимся лицом;шляпу свою он нес в руках и обмахивался ею, задыхаясь от жары. Второго — по его черной приличной одежде и белому парику— я с полным основанием принял за юриста. Третий был слуга в одежде из клетчатой мате­рии; это доказывало, что господин его— гайлэндер— или осужден законом, или, напротив, находится в странно дружеских отношениях с правительством, так как ноше­ние тартана воспрещалось актом. Если бы я больше понимал в этом деле, то заметил бы на тартане цвета Арджайлей (или Кемпбеллов). К лошади слуги ремнями был привязан объемистый чемодан, а у луки седла висе­ла сетка с лимонами — для пунша,— так часто ездили богатые путешественники в этой стране.

Что же касается четвертого, замыкавшего шествие, то я и прежде встречал ему подобных и сейчас же при­знал в нем помощника шерифа.

Как только я увидел этих людей, то решил— не знаю почему,— что мои похождения будут продолжаться. Ко­гда первый всадник приблизился ко мне, я встал и спро­сил у него дорогу в Аухарн.

Он остановился и, как мне показалось, взглянул на меня несколько странно. Затем, обернувшись к стряпче­му, он сказал:

— Мунго, многие сочли бы это за дурное предзнаме­нование: я еду в Дюрор по известному вам делу, и вдруг из кустов папоротника появляется мальчик и спраши­вает, не направляюсь ли я в Аухарн?

— Гленур,—сказал тот,— это плохой предмет для шуток.

Оба приблизились и смотрели на меня, тогда как двое других остановились за ними на расстоянии бро­шенного камня.

— А что тебе нужно в Аухарне?—спросил Колин Рой Кемпбелл из Гленура, по прозванию Красная Лисица,— это был он.

— Видеть человека, который там живет,— ответил я.

— Джемса Глэнского? — задумчиво спросил Гленур и прибавил, обращаясь к стряпчему: — Как вы думаете, он собирает своих людей?

— Во всяком случае,— заметил стряпчий,— нам луч­ше подождать тут и приказать солдатам присоединить­ся к нам.

— Если вы хотите знать, кто такой я,— сказал я,— то я не принадлежу ни к вашей, ни к его партии. Я че­стный подданный короля Георга, никого не боюсь и ни­кому не обязан.

— Прекрасно сказано,— ответил агент.— Но осме­люсь спросить, что этот честный человек делает так да­леко от своей родины и зачем он ищет брата Ардшиля? Должен сказать тебе, что я имею здесь власть. Я коро­левский агент в здешних поместьях и в моем распоряже­нии солдаты.

— О вас идет молва,— прибавил я, немного раздра­женно,— что с вами трудно ладить.

Он с прежним сомнением продолжал смотреть на меня.

— Да,— вымолвил он наконец,— ты смело разговари­ваешь, но я ничего не имею против откровенности. Если бы ты спросил у меня дорогу к Джемсу Стюарту как-ни­будь в другой раз, я показал бы ее тебе и пожелал доб­рого пути. Но сегодня… Эй, Мунго!

И он опять повернулся к стряпчему.

Не успел он этого сделать, как с вершины горы раз­дался ружейный выстрел, и в ту же минуту Гленур упал на дорогу.

— О, я умираю! — несколько раз повторил он. Стряпчий подхватил его, а слуга стоял рядом, ломая руки. Раненый окинул их затуманенным взглядом и про­изнес изменившимся голосом, который тронул мое сердце:

— Позаботьтесь о себе, я умираю.

Он попытался расстегнуть одежду, как бы отыскивая рану, но пальцы его соскользнули с пуговиц. Он испустил тяжелый вздох, опустил голову на плечо и умер.

Стряпчий не произнес ни слова, но лицо его вытяну­лось и побледнело, как у покойника. Слуга громко за­плакал и закричал, точно ребенок. Я же не двигался с места и в каком-то ужасе смотрел на них. Помощник шерифа при первом звуке выстрела побежал назад, что­бы поторопить солдат.

Наконец стряпчий опустил мертвеца на дорогу, зали­тую кровью, и, шатаясь, встал на ноги. Это движение, вероятно, вернуло мне сознание, так как я сразу бросил­ся к горе и стал быстро карабкаться вверх, крича:

— Убийца, убийца!

Времени прошло так мало, что, когда я взобрался на первый выступ и мог увидеть часть открытой горы, убий­ца был еще близко. Это был высокий человек в черной одежде с металлическими пуговицами; в руках он дер­жал длинное охотничье ружье.

— Вот он,— закричал я,— я вижу его!

Тут убийца бросил быстрый взгляд через плечо и пустился бежать.Через минуту он скрылся между бере­зами, потом появился снова и начал влезать, как обезья­на, на следующий, необычайно крутой уступ скалы. Затем он исчез за поворотом, и больше я не видел его.

Все это время я бежал тоже и уже поднялся довольно высоко, как услышал голос, кричавший, чтобы я оста­новился.

Я был на краю верхнего леса, но когда я оглянулся, то увидел перед собою всю открытую часть горы.

Стряпчий и помощник шерифа стояли на дороге, кри­ча и делая мне знак, чтобы я спустился. Налево от них из нижнего леса начинали поодиночке выходить солдаты с ружьями в руках.

— Зачем мне возвращаться? — спросил я.— Лучше вы идите сюда!

— Десять фунтов тому, кто поймает этого мальчиш­ку!— заявил стряпчий.— Он соучастник. Его поставили здесь, чтобы задержать нас разговорами.

При этих словах, которые я отлично слышал, хотя он обращался к солдатам, а не ко мне, душа мой ушла в пятки от совершенно нового чувства. Одно дело — под­вергать опасности свою жизнь, а другое — рисковать не только жизнью, но и честью. К тому же все это соверши­лось так внезапно, точно гроза в ясный день, и я почув­ствовал себя пораженным и беспомощным.

Солдаты рассыпались по горе; некоторые из них по­бежали вперед, другие вынули ружья и стали целиться в меня; я же стоял неподвижно.

— Спрячься здесь за деревьями,— послышался голос рядом со мной.

Я едва соображал, что делаю, но послушался. И не успел я спрятаться, как услышал выстрелы из ружей и свист пуль между березами.

Под прикрытием деревьев стоял Алан Брек с удочкой в руках. Он не поздоровался со мной. Нам было не до учтивости. Он только сказал: «Идем!» —и побежал по склону горы по направлению к Балахклишу, а я, как овца, следовал за ним.

Мы бежали между березами и то прятались за низ­кими выступами на склоне горы, то ползли на четверень­ках между вереском. Мы бежали так быстро, что сердце мое готово было разорваться, и я не мог ни думать, ни говорить. Помню только, что с удивлением смотрел, как Алан время от времени поднимался во весь рост и огля­дывался, причем каждый раз вдали раздавались крики солдат. Через четверть часа Алан остановился, упал плашмя в вереск и повернулся ко мне.

— А теперь,— сказал он,— начинается самое трудное. Если хочешь спасти свою жизнь, делай то же, что и я!

И с тою же быстротой, но с гораздо большими предосторожностями мы отправились обратно по склону хол­ма, пересекая его, может быть, немного выше. Наконец в верхнем Леттерморском лесу, где я встретил Алана, он бросился на землю и долго лежал, спрятав лицо в па­поротник и едва переводя дух.

Мои бока так болели, голова так кружилась, во рту так пересохло, что я растянулся рядом с ним точно мертвый.