XXIX. Я вступаю в свои владения

Алан некоторое время тщетно стучал в дверь: удары его только будили эхо в доме и окрестностях. Наконец я услышал стук осторожно отворяемого окна и понял, что дядя иа своем наблюдательном пункте. При недоста­точном ночном освещении он мог видеть только фигуру Алана, вырисовывавшуюся темным силуэтом на ступень­ках; трое же свидетелей были совершенно скрыты от него, так что честному человеку в собственном доме нечего было бы тревожиться. Несмотря на это, он долгое время молча смотрел на посетителя, и когда заговорил, то в голосе его слышался страх.

— Что это? — спросил он.— Ночь— не время для по­рядочных людей, а с ночными птицами у меня нет дел. Что вас привело сюда? У меня есть мушкетон.

— Это вы, мистер Бальфур?— отвечал Алан, отсту­пая и вглядываясь в темноту.— Обращайтесь поосторож­нее с мушкетоном: будет скверно, если он выстрелит.

— Что вас привело сюда? И кто вы такой?— злобно спросил мой дядя.

— Я не намерен сообщать свое имя всей округе,— сказал Алан.— А что меня сюда привело — это дело дру­гое и касается вас более, чем меня. И, если вы желаете слушать, я положу это дело на музыку и пропою его вам.

— А что это такое? — спросил дядя.

— Давид,— отвечал Алан.

— Что? — воскликнул дядя явно изменившимся го­лосом.

— Сказать вам его фамилию? — спросил Алан. Последовала пауза. Затем дядя с сомнением в голосе прибавил:

— Мне кажется, лучше будет впустить вас в дом.

— Безусловно,— сказал Алан,— но вопрос в том, пойду ли я. Вот что я вам скажу. Мне кажется, что нам лучше обсудить это дело здесь, на пороге, или нигде. Предупреждаю вас: я так же упрям, как и вы, и притом я джентльмен более высокого происхождения.

Эта перемена тона смутила Эбеиезера. Подумав не­которое время, он сказал:

— Хорошо, хорошо, что надо, то надо,— и затворил окно.

Он очень долго спускался по лестнице и еще дольше открывал запоры, вероятно раскаиваясь в своем реше­нии на каждой ступени и перед каждым болтом и засо­вом. Наконец мы услышали скрип дверных петель, и дядя мой осторожно вышел. Увидев, что Алан отступил на один или на два шага, он сел на верхней ступеньке, держа наготове мушкетон.

— А теперь,— заявил он,— помните, что у меня в ру­ках мушкетон и что если вы приблизитесь иа шаг, то будете убиты.

— Это очень вежливо сказано,—заметил Алан.

— Ну,— отвечал дядя,— ваше поведение не обещает ничего хорошего, и я должен быть наготове. А теперь мы понимаем друг друга, и вы можете рассказать о своем деле.

— Если вы такой догадливый человек,— сказал Алан,— то, без сомнения, заметили, что я гайлэндский джентльмен. Имя мое к делу не идет, но страна моих род­ственников находится недалеко от острова Малл, о кото­ром вы, вероятно, слышали. В тех местах погибло судно, и когда на следующий день мой родственник искал вдоль берега деревянные обломки корабля, то наткнулся на полуживого юношу. Он привел его в чувство, а затем вместе с другими джентльменами отвел в старый, полу­разрушенный замок, где с тех пор и содержит его. Мои родственники — народ довольно дикий и не такой ще­петильный насчет закона, как некоторые известные мне люди. Узнав, что юноша благородного происхождения и приходится вам родным племянником, мистер Бальфур, они попросили меня зайти к вам и переговорить с вами об этом. И, предупреждаю вас, если мы не сойдемся, вы его вряд ли опять увидите, так как мои родственники,— наивно прибавил Алан,— очень бедные люди. Дядя прокашлялся.

— Для меня это довольно безразлично,— ответил он. — Я всегда был недоволен им, и я не считаю своим долгом вмешиваться в эту историю.

— Ну, ну,—сказал Алаи,—я вижу, чего вы добивае­тесь: вы притворяетесь, будто он вам безразличен, для того чтобы мы назначили за него меньший выкуп.

— Нет,— ответил дядя,—я говорю чистую правду. Меня совсем не интересует этот мальчишка. Я не стану платить никакого выкупа, и вы можете делать с ним все, что угодно,— мне все равно.

— Нет, сэр,— сказал Алан.—Ведь кровь не вода, черт возьми! Вы из одного стыда не покинете сына своего брата. Если вы это сделаете и это станет известным, вы, думается мне, будете не очень-то любимы в вашей стране.

— Я и так не особенно любим,— отвечал Эбенезер.— И, кроме того, я не понимаю, как это может стать изве­стным. Я рассказывать не буду, вы и ваши родственни­ки— тем более. Это праздная болтовня, мой милый.

— Тогда Давид сам расскажет,—сказал Алан.

— Каким образом? — резко спросил дядя.

— Очень просто,—сказал Алан.—Мои друзья дер­жали вашего племянника у себя, пока была надежда получить за него деньги, но, потеряв ее, они, без сомне­ния, отпустят его на все четыре стороны, будь он проклят!

— О, мне это тоже безразлично! — отвечал дядя.— Меня это не особенно огорчит.

— А я думал иначе,— сказал Алан.

— Почему? — спросил Эбенезер.

— Ну, мистер Бальфур,—отвечал Алан,—у каждого дела могут быть только две стороны: или вы любите Да­вида и заплатите, чтобы освободить его, или у вас есть причины не желать его возвращения, и тогда вы запла­тите, чтобы мы оставили его у себя. Очевидно, вы не желаете первого. Значит, вам желательно второе. Очень рад. И я, и друзья мои получим за это славные денежки.

— Я не понимаю вас,— сказал дядя.

— Не понимаете?— спросил Алан.— Так слушайте: вы не хотите, чтобы мальчишка возвращался. Что с ним надо сделать и сколько вы за это заплатите?

Дядя не отвечал и беспокойно ерзал но ступеньке.

— Слушайте, сэр! — закричал Алан.—Помните, что я джентльмен. Я нощу королевское имя и не такой чело­век, чтобы уйти с пустыми руками. Или вы дадите мне ответ вежливо и незамедлительно, или же, клянусь вершиной Глэнко, я проткну вам брюхо своей шпагой!

— Эй, любезный,—воскликнул дядя, вскочив на но­ги,— подождите минутку! Что с вами? Я обыкновенный человек, а не учитель танцев и стараюсь быть вежливым, насколько это возможно. А ваши дикие слова позорят вас: «Проткну брюхо!» Как бы не так! А чего же я буду ждать со своим мушкетоном? — проворчал он.

— Порох и ваши старые руки перед блестящей шпа­гой в моих руках то же, что улитка в сравнении с лас­точкой,—сказал Алан.—Прежде чем ваш трепещущий палец найдет курок, эфес моей шпаги будет торчать в вашей груди.

— Эй, любезный, да разве я спорю? — возразил дя­дя— Говорите что хотите, поступайте по-своему — я не буду перечить. Скажите только, что вам надо, и увидите, что мы отлично поладим.

— Верно, сэр,— сказал Алан,— я требую одной откровенности. Короче говоря: хотите вы, чтобы парня убили или чтобы мои родственники продолжали его со­держать?

— Боже мой,— воскликнул Эбенезер,— разве можно так выражаться!

— Убить или сберечь? — повторил Алан.

— О, сберечь, сберечь! Без кровопролития, прошу вас.

— Как хотите,— сказал Алан,— но это будет дороже. Содержать его затруднительно — это щекотливое дело…

— Я все-таки хочу, чтобы его содержали,— отвечал мой дядя.— Я никогда не поступал безнравственно и не начну поступать так теперь для удовольствия дикого гайлэндера.

— Вы слишком щепетильны,— насмешливо произнес Алан.

— Я человек принципа,— просто сказал Эбенезер,— и, если за это надо платить, я заплачу. Вы забываете, кроме того, что мальчик сын моего брата.

— Хорошо,— сказал Алан,— теперь уговоримся о цене. Мне нелегко назначить ее, и сперва хотелось бы узнать некоторые подробности. Мне нужно знать, напри­мер, сколько вы заплатили Хозизену, когда в первый раз сбывали юношу с рук.

— Хозизену? —закричал дядя, застигнутый врас­плох.— За что?

— За похищение Давида,—сказал Алан.

— Это ложь! — воскликнул дядя.—Его никогда не похищали. Тот, кто сказал это вам, солгал. Похищен! Он никогда не был похищен.

— Если он этого избежал, то не по моей вине да и не по вашей,—сказал Алан,— а также и не по вине Хозизена, если только ему можно верить.

— Что вы хотите сказать? — воскликнул Эбенезер.— Разве Хозизен рассказывал вам что-нибудь?

— Ах вы старый негодяй, да как же я мог бы иначе это знать!— воскликнул Алан.—Мы с Хозизеном ком­паньоны, мы делим прибыль. Теперь вы сами видите, как вам может помочь ваша ложь. И, должен вам от­кровенно признаться, вы сделали большую глупость, по­святив его в ваши личные дела. Но теперь поздно жа­леть: что посеешь, то и пожнешь. Вопрос вот в чем: сколько вы заплатили ему?

— Разве он не говорил вам? —спросил мой дядя.

— Это мое дело,— отвечал Алан.

— Хорошо,— сказал дядя,— мне все равно: чтобы он ни говорил, он все равно лгал. Я скажу вам чистую правду: я дал ему двадцать фунтов. И, чтобы быть со­вершенно честным, прибавлю: сверх того он должен был получить деньги за продажу мальчика в Каролине, так что, в сущности, вышло бы немного больше, но, как ви­дите, не из моего кармана.

— Благодарю вас, мистер Томсон. Этого вполне до­статочно,—сказал стряпчий, выступая вперед. Затем уч­тиво продолжал:— Добрый вечер, мистер Бальфур.

— Добрый вечер, дядя Эбенезер,—сказал я.

— Славная сегодня ночка, мистер Бальфур,—при­бавил Торрэнс.

Мой дядя не отвечал ни слова, продолжая сидеть на ступеньке, точно окаменев.

Алан тихонько вынул из его рук мушкетон, а стряп­чий, взяв его под руку, стащил со ступеньки, повел в кухню и усадил на стул у очага, где огонь был потушен и горел один только ночник. Мы все последовали за ним.

Мы глядели на дядю, чрезвычайно радуясь своей удаче, но не без некоторой жалости к пристыженному старику.

— Ну, ну, мистер Эбенезер,— сказал стряпчий,— не падайте духом: я обещаю вам, что мы удовольствуемся немногим. А пока дайте нам ключ от погреба. Торрэнс принесет нам старого вина, которое мы разопьем по поводу этого события.— Затем, обратившись ко мне и взяв меня за руку, сказал: — Мистер Давид, желаю вам всего хорошего в вашем новом положении, которое, я уверен, вы вполне заслужили.— Потом он шутливо об­ратился к Алану: — Поздравляю вас, мистер Томсон, вы очень искусно вели дело, но одного только я не мог по­нять: как вас, собственно, зовут? Яков или Карл? Или, может быть, Георг?

— Отчего вы думаете, что меня зовут одним из этих трех имен, сэр? — спросил Алан, выпрямляясь и точно предчувствуя оскорбление.

— Оттого, что вы упоминали о своем королевском имени, сэр,—отвечал Ранкэйлор,—а так как никогда еще не существовало короля Томсона — я, по крайней мере, никогда не слышал о таком,—я подумал, что вы говорите об имени, данном вам при крещении.

Это было одним из тех ударов, к которым Алан был наиболее чувствителен, и, надо признаться, он с трудом перенес его. Не ответив ни слова, он отошел в дальний угол кухни и, надувшись, сел там. Только когда я подо­шел к нему, подал ему руку и поблагодарил его по спра­ведливости, как главного виновника моего успеха, он слегка улыбнулся и наконец решился присоединиться к нашему обществу.

К этому времени мы развели огонь и откупорили бу­тылку вина; из корзины появился хороший ужин, за ко­торый сели Алан, Торрэнс и я, тогда как стряпчий и дя­дя пошли совещаться в соседнюю комнату.

Посидев там около часа, они наконец пришли к со­глашению, после чего мой дядя и я по всей форме скре­пили своими подписями договор. По условиям договора, мой дядя обязывался вознаградить Ранкэйлора за его вмешательство и выплачивать мне ежегодно две трети чистого дохода от поместья Шоос.

Итак, нищий странник из баллады вернулся домой. Лежа в ту ночь на кухонных сундуках, я сознавал себя состоятельным человеком, имеющим положение в своей стране. Алан, Ранкэйлор и Торрэнс храпели на своих жестких постелях. На меня же, проведшего столько дней и ночей под открытым небом, в грязи, на камнях, голод­ным, в постоянном страхе за свою жизнь, эта счастли­вая перемена подействовала сильнее, чем прежние не­взгоды.

Я не спал до рассвета, глядя на отражение пламени на потолке и строя планы на будущее.