XXVIII. Я остаюсь один

Я отворил Катрионе дверь и остановил ее на пороге.

— Ваш отец желает, чтобы мы пошли погулять,—сказал я.

Она взглянула на Джемса Мора, кивнувшего ей голо­вой, и, как дисциплинированный солдат, повернулась и пошла со мной.

Мы шли по одной из наших прежних любимых дорог, где часто ходили вместе и где были так счастливы. Я шел немного позади и мог незаметно наблюдать за ней. Стук ее маленьких башмаков по дороге звучал необыкновенно мило и грустно. Мне казалось странным, что сейчас должна решиться моя судьба, и я не знаю, слышу ли эти шаги в последний раз, или же звук их бу­дет сопровождать меня, пока нас не разлучит смерть.

Она избегала глядеть на меня и шла все вперед, точ­но догадываясь о том, что будет. Я понимал, что должен поскорее высказаться, пока еще не лишился храбрости, но не знал, как начать. В этом затруднительном положе­нии, когда девушку почти насильно заставляли выйти за меня замуж, излишняя настойчивость с моей стороны была бы неприличной, а между тем мое молчание свиде­тельствовало бы о равнодушии к ней. Я беспомощно сто­ял между этими двумя крайностями, и когда наконец ре­шился заговорить, то заговорил наудачу.

— Катриона,— сказал я,— я нахожусь в очень тя­желом положении…нет, скорее оба мы. Я был бы очень благодарен вам, если бы вы обещали дать мне сперва высказаться и не прерывали бы меня до конца.

Она обещала мне это.

— То, что я должен сказать вам,— продолжал я,— очень затруднительно, и я знаю отлично, что не имею никакого права говорить вам это после того, что произо­шло между нами в прошлую пятницу. Мы так запута­лись, и все по моей вине. Я отлично знаю, что мне следо­вало бы держать язык за зубами. Это я и намерен был сделать и не имел и в мыслях снова тревожить вас. Но теперь поговорить уже необходимо, ничего не поделаешь! Видите ли, тут явилось это поместье, которое сделало меня выгодным женихом, и дело теперь выглядит уже не так глупо, как выглядело бы прежде. Я лично нахожу, что наши отношения настолько запутаны, что, как я го­ворил, их лучше бы оставить так, как они есть. По-моему, все это чрезвычайно преувеличено, и я, на вашем месте, не стал бы затрудняться выбором. Но я должен был упомянуть о поместье, потому что оно несомненно по­влияло на Джемса Мора. Затем я нахожу, что мы вовсе уже не были так несчастны, когда жили здесь вместе. Мне даже кажется, что мы отлично ладили. Если бы вы только посмотрели назад, дорогая…

— Я не стану смотреть ни назад, ни вперед,— пре­рвала она.—Скажите мне только одно: это все устроил мой отец?

— Он одобряет это,— сказал я,— он одобряет мое на­мерение просить вашей руки.

Я продолжал говорить, стараясь подействовать на ее чувства, но она не слушала меня и прервала на сере­дине.

— Это он уговорил вас!— воскликнула она.— Нече­го отрицать, вы сами признались, что ничего не было дальше от ваших мыслей. Он сказал вам, чтобы вы же­нились на мне!..

— Он первый заговорил об этом, если вам угодно знать,— начал я.

Она шла все быстрее и быстрее, глядя прямо перед собой. При последних словах она покачала головой, и мне показалось, что она хочет бежать.

— Иначе,— продолжал я,— после ваших слов, ска­занных в прошлую пятницу, я никогда не решился бы потревожить вас моим предложением. Но когда он почти приказал мне, то что же оставалось мне делать?

Она остановилась и повернулась ко мне.

— Во всяком случае, я отказываю,—воскликнула она,— и делу конец!

И снова пошла вперед.

— Думаю, что я не мог ожидать ничего лучшего,— сказал я,— но вы могли бы постараться быть добрее напоследок. Не понимаю, почему вы так резки. Я очень любил вас, Катриона. Ничего: ведь я называю вас так в последний раз. Я поступал как мог лучше…Я стараюсь и теперь поступать так же и жалею, что не могу сделать ничего большего. Мне кажется странным, что вам нра­вится быть жестокой ко мне.

— Я думаю не о вас,— сказала она,— я думаю об этом человеке — о моем отце.

— Тут я тоже могу вам помочь,— сказал я,— и помо­гу вам. Нам надо с вами посоветоваться насчет вашего отца. Джемс Мор очень рассердится, когда узнает о ре­зультатах нашего разговора.

Она снова остановилась.

— Он считает, что я скомпрометирована? — спроси­ла она.

— Так он думает,—сказал я,—но я уже просил вас не обращать на это внимания.

— Мне все равно,—воскликнула она,— я предпочи­таю быть скомпрометированной!

Я не знал, что ответить ей, и стоял молча. Казалось, будто что-то закипело в ее груди, и она вдруг закричала:

— Что все это значит? Почему на мою голову пал этот позор? Как вы смели сделать это, Давид Бальфур?

— Что же мне было делать, милая моя? — сказал я.

— Я не ваша милая,— возразила она,— и запрещаю вам произносить подобные слова.

— Я не выбираю слова,—отвечал я.—У меня сердце болит за вас,мисс Друммонд. Что бы я ни говорил, будь­те уверены, что ваше тяжелое положение вызывает во мне сочувствие. Но я просил бы вас подумать об одной вещи, которую следует обсудить спокойно:когда мы вер­немся домой, произойдет столкновение. Поверьте моему слову, нам обоим придется постараться, чтобы мирно по­кончить это дело.

— А! — сказала она. На щеках ее выступили красные пятна.—Он хотел драться с вами? — спросила она.

— Да,— отвечал я.

Она засмеялась ужасным смехом.

— Только этого недоставало! — воскликнула она. За­тем, обращаясь ко мне, продолжала:— Я и отец состав­ляем прекрасную парочку, но благодаря богу есть на свете человек, еще более скверный, чем мы. Благодарю бога, что он показал мне вас в таком свете! Нет на свете девушки, которая не стала бы презирать вас.

Я довольно терпеливо переносил многое, но это было уже слишком.

— Вы не имеете права так говорить со мной,—ска­зал я.— Разве я не был добр к вам или не старался быть добрым? И вот награда! Нет, это слишком.

Она продолжала глядеть на меня с улыбкой нена­висти.

— Трус! — сказала она.

— Ни вы, ни ваш отец не смеете произносить это сло­во! —закричал я.— Я еще сегодня,защищая вас,бросил ему вызов. Я снова вызову эту гнусную лисицу. Мне без­различно, кто из нас будет убит. Пойдемте вместе домой, покончим со всем этим, со всем вашим гайлэндским от­родьем! Увидим, что вы подумаете, когда я буду убит.

Она покачала головой с той же самой улыбкой, за ко­торую я готов был побить ее.

— Смейтесь,смейтесь!— кричал я.—Отцу вашему сегодня было не до смеха. Я не хочу сказать, что он струсил,— поспешно прибавил я,— но он предпочел дру­гой выход.

— О чем вы говорите? — спросила она.

— О том, что я предложил ему драться со мной,— отвечал я.

— Вы предложили Джемсу Мору драться с вами? — воскликнула она.

— Да,— сказал я,— и он не пожелал этого, иначе мы не были бы здесь.

— Вы на что-то намекаете,— заметила она.— Что вы хотите сказать?

— Он хотел заставить вас выйти за меня замуж,— отвечал я,— а я не хотел. Я сказал, что вы должны быть свободны и что я переговорю с вами наедине: я не пред­полагал, что произойдет подобный разговор! «А что, если я не позволю?» — спросил он. «Тогда придется при­бегнуть к поединку,— сказал я.— Я так же мало хочу, чтобы меня навязали молодой леди, как не желал бы, чтобы мне навязали невесту». Вот мои слова. Это были слова друга. И хорошо же вы отплатили мне за них! Теперь вы отказали мне по собственной свободной воле, и никакой отец з Гайлэнде или в другом месте не может приневолить меня к браку. Я позабочусь, чтобы ваше желание было исполнено. Я буду делать то же, что делал до сих пор. Но мне кажется, что вы хотя бы из приличия могли выказать мне хоть некоторую благодарность. Я думал, право, что вы лучше знаете меня! Я не совсем хорошо поступил с вами..О, то была минутная слабость! Но считать меня трусом— и таким трусом!— о милая моя, это было для меня большим ударом!

— Разве я могла знать, Дэви? — воскликнула она.— О, это ужасно! Я и мои родственники,—при этом слове она отчаянно вскрикнула,—я и мои родственники недо­стойны говорить с вами! О, я готова на улице стать пе­ред вами на колени и целовать ваши руки, умоляя о прощении.

— Я сохраню те поцелуи, которые уже получил от вас!— воскликнул я.— Поцелуи,которые я хотел полу­чить и которые имели цену.Я не желаю, чтобы меня це­ловали из раскаяния.

— Что вы можете думать о такой дурной девушке?— спросила она.

— Да я все время говорю вам об этом!— сказал я.—Вам лучше оставить меня.Вы не могли бы сделать меня более несчастным,чем теперь,если бы даже за­хотели. Обратите внимание на Джемса Мора, вашего отца, с которым вам еще предстоит трудное объяснение.

— О, как ужасно, что мне приходится остаться на свете одной с этим человеком!—воскликнула она, с боль­шим усилием стараясь овладеть собой.—Но не беспо­койтесь больше об этом,—сказала она.—Он не знает моего характера. Он дорого заплатит за этот день, доро­го, дорого заплатит!

Она повернулась,направляясь домой.Я сопровождал ее.Вдруг она остановилась.

— Я пойду одна,— сказала она.— Я должна увидеть­ся с ним наедине.

Я некоторое время в бешенстве бродил по улицам, называя себя самым несчастным человеком в мире. Зло­ба душила меня. Хотя я глубоко дышал, но мне каза­лось, что в Лейдене не хватает для меня воздуха. Я ду­мал, что задохнусь. Остановившись на углу улицы, я це­лую минуту так громко смеялся сам над собой, что про­хожий оглянулся. Это привело меня в чувство.

«Я слишком долго был простаком, бабой и тряпкой,— думал я.— Теперь этого больше не будет. Это мне хоро­ший урок— не связываться больше с проклятым жен­ским полом, который погубил человека в начале мира и будет губить его до скончания века. Видит бог, я был достаточно счастлив, пока не увидел ее. Клянусь богом, я могу быть снова счастливым, когда расстанусь с ней».

Больше всего я теперь желал, чтоб они уехали. Меня не покидала эта мысль. Я с какой-то злой радостью пред­ставлял себе, в какой бедности им придется жить, когда Дэви Бальфур перестанет быть для них дойной коровой. Вдруг, к моему великому удивлению, настроение мое со­вершенно изменилось. Я все еще сердился, все еще нена­видел ее, но считал себя обязанным позаботиться о том, чтобы она не терпела нужды.

Я быстро пошел домой, где увидел за дверью упако­ванные чемоданы, а на лицах отца и дочери прочел сле­ды недавней ссоры. Катриона была похожа на деревян­ную куклу. Джемс Мор тяжело дышал, лицо его было покрыто белыми пятнами, а нос как-то свернуло на сто­рону. Как только я вошел, девушка взглянула на него пристальным, угрожающим взглядом. Этот взгляд был красноречив, и, к моему удивлению, Джемс Мор подчи­нился безмолвному приказу. Было ясно, что его хорошо пробрали и что в девушке было больше энергии, чем я предполагал, а в мужчине больше малодушия, чем я ожидал от него.

Он заговорил, называя меня мистером Бальфуром и, очевидно, повторяя чужие слова. Он не успел сказать многого, так как после первой торжественной фразы его прервала Катриона.

— Я объясню вам, что хочет сказать Джемс Мор,— проговорила она.— Он хочет сказать,что мы пришли к вам, как нищие, не особенно хорошо поступили с вами и стыдимся своего неблагодарного и дурного поведения.Теперь мы хотим уехать и быть забытыми.Но мой отец так плохо вел свои дела, что мы не можем сделать и это­го, если вы опять не дадите нам милостыни. Вот что мы такое— нищие и блюдолизы.

— С вашего позволения, мисс Друммонд,— сказал я,— мне надо поговорить с вашим отцом наедине.

Она пошла в свою комнату и заперла дверь— без слова и взгляда.

— Извините ее, мистер Бальфур,—заметил Джемс Мор,— она невоспитанна.

— Я пришел не для того, чтобы рассуждать с вами об этом,—отвечал я,— но чтобы расквитаться с вами. А для этого мне приходится говорить о вашем положе­нии. Мистер Друммонд, я посвящен в ваши дела больше, чем вы бы того желали. Я знаю, что у вас были свои деньги в то время, как вы занимали их у меня. Знаю так­же, что с тех пор, как вы в Лейдене, вы получили что-то еще, хотя и скрыли это даже от своей дочери.

— Будьте осторожны!Я не позволю больше раздра­жать меня!— вспылил он.— Вы оба мне надоели.Что за проклятая штука быть отцом! Она позволила себе относительно меня выражения…— Тут он остановился.— Сэр, у меня сердце солдата и отца,— продолжал он снова, приложив руку к груди,— оскорбленное в обоих этих качествах. Будьте осторожны, прошу вас.

— Если бы вы дослушали меня до конца,— сказал я,— вы увидели бы, что я хлопочу о вашей же пользе.

— Дорогой, друг,—воскликнул он,—я знаю, что мо­гу положиться на ваше великодушие!

— Дадите ли вы мне наконец высказаться?— ска­зал я.— Дело в том, что я ничего не выигрываю от того, бедны вы или богаты. Но мне кажется, что ваши сред­ства, происхождение которых таинственно, не совсем достаточны для вас. А я не хотел бы, чтобы ваша дочь терпела в чем-либо недостаток. Если бы я мог говорить об этом с ней, то мне, конечно, и в голову не пришло бы довериться вам, потому что я знаю, что вы любите только деньги, и всем вашим громким словам не придаю никакого значения. Но я все-таки верю, что вы по-своему любите свою дочь, и мне приходится довольствоваться этой уверенностью.

Затем мы согласились, что он будет извещать меня о своем местопребывании и о здоровье Катрионы, взамен чего я обязался выплачивать ему небольшое пособие.

Он выслушал все это с большим вниманием и, когда я кончил, воскликнул:

— Дорогой мой, милый сын мой, это действительно достойно вас! Я буду служить вам с солдатской верно­стью…

— Довольно об этом!— сказал я.— Вы довели меня до того,что при одном слове «солдат» мне делается тошно. Наша сделка совершена. Теперь я ухожу и вер­нусь через полчаса. Надеюсь найти квартиру свободной от вас.

Я дал им достаточно времени на сборы, боясь больше всего еще раз увидеть Катриону. Втайне я чуть не плакал, хотя и поддерживал в себе гнев из чувства до­стоинства.Прошло,должно быть,около часу.Солнце зашло,и узкий серп молодого месяца выплыл на фоне огненно-красного заката; на востоке показались звезды, и когда я наконец вошел в свою квартиру, в ней уже царила темнота. Я зажег свечу и осмотрел комнаты. В первой не оставалось ничего, чтобы могло вызвать вос­поминание об уехавших, по во второй я в углу на полу увидел небольшой узел, при взгляде на который у меня чуть не выпрыгнуло сердце из груди. Она оставила,уезжая,все,что получила в подарок от меня! Этот удар я почувствовал сильнее всего оттого, может быть, что он был последним. Я упал на эту груду платья и вел себя настолько глупо, что мне даже совестно говорить об этом.

Уже поздно ночью, когда стало очень холодно и зу­бы мои начали стучать, ко мне вернулось некоторое му­жество, и я стал соображать. Я не мог переносить вида этих несчастных платьев и лент, рубашек и чулок со стрелками. Я понял, что должен избавиться от них до утра, если хочу обрести душевное равновесие. Сперва я хотел развести огонь и все сжечь, но, во-первых, я все­гда был врагом расточительности, во-вторых, мне каза­лось жестокостью сжечь те вещи, которые она носила! В комнате был шкаф, и я решил сложить вещи туда. Я чрезвычайно долго и неумело складывал их, но сколь возможно тщательно, по временам смачивая их слезами. Меня покинуло всякое мужество. Я чувстзовал себя усталым, точно пробежал несколько миль, и все члены мои болели, как будто кто-то побил меня. Вдруг, скла­дывая косынку, которую она часто носила на шее,я за­метил, что один угол ее был старательно вырезан. Эта косынка была очень красивого цвета, и я часто на это обращал внимание! Помню, что раз, когда Катриона надела ее, я в шутку сказал, что она носит мои цвета. В душе моей забрезжил проблеск надежды, и я почув­ствовал прилив нежности. Но через минуту я снова впал в отчаяние— я увидел, что этот уголок, свернутый и скомканный, валялся в другом месте на полу.

Однако рассудив хорошенько,я опять начал на что­-то надеяться: она вырезала этот уголок из ребяческого, но, очевидно, нежного чувства. Не было ничего удиви­тельного в том,что потом она его бросила. Я был скло­нен останавливаться более на первой догадке, чем на второй, и больше радовался тому, что ей пришла мысль оставить себе такой знак памяти, чем горевал оттого, что она швырнула его в минуту естественной досады.