XV. Рассказ Черного Энди о Тоде Лапрайке

Я пока мало говорил о гайлэндерах. Все трое были приверженцами Джемса Мора, что не оставляло сомне­ния в том, какую роль сыграл их господин в моем деле. Все они знали два-три слова по-английски, но один Нэйль считал себя достаточно знакомым с этим языком,чтобы пускаться в разговор, однако, когда он решался на это, его собеседники очень часто бывали совершенно другого мнения.Гайлэндеры были смирные,простые люди, гораз­до более благовоспитанные, чем можно было предполо­жить по их оборванной одежде и неуклюжему виду. С самого начала они стали как бы слугами Энди и моими.

Мне казалось, что в этом пустынном месте, среди раз­валин бывшей тюрьмы, неумолчного шума моря и кри­ков морских птиц, они ощущали какой-то суеверный страх.Когда делать было нечего, они или ложились спать— казалось,это никогда не надоедало им,— или же слушали страшные истории, которые рассказывал им Нэйль. Когда же эти развлечения были невозможны — например, двое спали, а третий не мог последовать их примеру,— то я видел, как тот, что бодрствовал, напря­женный, как тетива лука, прислушивался и глядел вокруг с постепенно возрастающим беспокойством, вздрагивая, бледнея, сжимая руки. Я не имел случая узнать, какого рода страхи волновали гайлэндеров, но беспокойство их было заразительно, да и самое место, где мы находились, рождало тревогу. Я не могу найти подходящего выраже­ния по-английски, но по-шотландски Энди твердил неиз­менно:

— Да,— говорил он,— Басс— жуткое место.

Мне оно тоже представляется таким. Жутко в нем бы­ло ночью, жутко и днем; странные звуки— крик бакланов, плеск моря и эхо в скалах— постоянно раздавались в наших ушах. Таков был Басс в мягкую погоду. Когда же волны становились сильнее и ударялись об утес, шум их напоминал гром или барабанный бой,— страшно и весело было слышать их! Но и в тихие дни Басс мог нагнать страх на любого, не только на гайлэндера,— я сам это несколько раз испытал на себе, так много таинственных, глухих звуков раздавалось и отражалось под сводами скал. Когда я думаю о Бассе, мне вспоминается рассказ Энди и сцена, в которой я принимал участие,— сцена,совершенно изменившая наш образ жизни и оказавшая громадное влияние на мой побег. Случилось как-то вече­ром, что я, задумчиво сидя у очага и вспоминая мотив Алана, начал насвистывать его. Вдруг мне на плечо опу­стилась чья-то рука, и голос Нэйля велел мне замолчать, потому что это нехорошая песня.

— Нехорошая? — спросил я.— Почему?

— Потому что это песня привидения,—сказал он,— у которого голова отрублена от туловища.

— Здесь не может быть привидений, Нэйль,— заметил я,— они не стали бы тревожиться для того, чтобы пугать бакланов.

— Вы думаете? — спросил Энди.— Могу уверить вас, что здесь водилось нечто похуже привидений.

— Что же здесь было хуже привидений, Энди? — спро­сил я.

— Колдуны,—сказал он,—или, по крайней мере, один колдун. Это странный рассказ. Если хотите, я расскажу вам его,—прибавил он.

Мы, разумеется, все захотели послушать Энди, и даже наименее знакомый с английским языком гайлэндер при­сел и превратился весь во внимание.

Рассказ о Тоде Лапрайке

— Мой отец, Том Дэль,—мир его праху! —в юности был диким, необузданным мальчишкой, не обладавшим ни рассудительностью, ни любезностью. Он любил моло­дых девушек, любил рюмочку, любил драку, но никогда я не слышал, чтобы он годился на какое-нибудь честное дело. То да се, и он наконец поступил в солдаты и служил в гарнизоне здешнего форта,— это был первый случай, чтобы кто-нибудь из Дэлей очутился на Бассе. Скверная то была служба! Начальник сам варил эль. Кажется, не­льзя представить себе что-нибудь хуже! Провизию до­ставляли на утес с берега, но дело это велось небрежно, и бывали времена, что пищей гарнизону служила рыба и застреленные солдатами птицы.В довершение всего, то было время гонений. Смертельно холодные камеры все были заняты святыми и мучениками— солью земли, ко­торой она была недостойна. И хотя Том Дэль и носил ружье и был простым солдатом, любившим девушек и рюмочку, как я уже говорил, но душа его была праведнее,чем того требовало его положение. Он знал кое-что о сла­ве церкви;он порою серьезно сердился, видя, как обманывают святых божьих, и сгорал от стыда, потому что словно помогал такому темному делу. Иногда ночью, когда он стоял на часах и все было пустынно кругом, а зимняя стужа свирепствовала в замке, он вдруг слышал, как какой-нибудь узник затягивал псалом, остальные подхватывали его, и священные звуки поднимались из различных камер, так что этот старый утес среди моря казался тогда небом. Он чувствовал в душе сильнейший стыд, грехи его росли пред ним до размеров Басса и даже еще больше. Главным же грехом было то, что он помогает мучить и губить служителей церкви божьей. Но он ста­рался бороться с этим чувством. Наступал день, вставали товарищи, и его благочестивые мысли исчезали.

В те дни на Бассе жил божий человек, по имени Педен-пророк. Вы, вероятно, слышали о Педен-пророке?

С тех пор не было никого подобного ему, и многие дума­ют, что не было и прежде. Он был дик и свиреп, жутко было глядеть на него, жутко слушать: на лице его точно отражался Страшный суд.Голос его,резкий,как у бакла­на, звенел в ушах людей, а слова его жгли, как раскален­ные уголья.

На утесе жила молодая девушка, должно быть не осо­бенно порядочная, так как это было не место для прилич­ных женщин. Но, кажется, она была красива, и они по­ладили с Томом Дэлем. Случилось, что Педен был в саду и молился, когда Том с девушкой проходили мимо него,и девушка вдруг стала, смеясь, передразнивать молитву святого. Тот поднялся и взглянул на обоих так, что от его взгляда у Тома подкосились ноги. Но, когда Педен заго­ворил, в голосе его зазвучало больше грусти, чем гнева.

«Бедняжка, бедняжка1—сказал он, глядя на девуш­ку.— Ты визжишь и смеешься, но господь приготовил для тебя смертельный удар, и в чудесную минуту суда ты взвизгнешь только раз!»

Несколько дней спустя она бродила по скалам в обще­стве двух-трех солдат. Налетел сильный порыв ветра, раздул ее юбки и унес девушку со всем, что на ней было. Солдаты заметили, что она успела только раз взвизгнуть.

Этот случай, без сомнения, произвел некоторое впечат­ление на Тома Дэля, но вскоре оно сгладилось, и парень не исправился. Раз как-то он поспорил с другим солда­том.

«Черт меня возьми!» — сказал Том, так как любил чертыхаться.

И вдруг он увидел,что на него печально смотрит Пе­ден: весь изможденный, в старой одежде, лицо у него длинное, глаза горят,— протянул вперед руку с черными ногтями: ведь он не заботился о своем теле.

«Фуй, фуй, бедняга,— воскликнул он,— бедный, бе­зумный человек! «Черт меня возьми!» — сказал он, и я вижу черта следом за ним».

Сознание своей вины нахлынуло на Тома, как морская волна. Он бросил пику, которая была у него в руках.

«Я не хочу более поднимать оружие против Христа!»— сказал он и сдержал слово.

Сначала ему пришлось выдержать борьбу, но когда начальник увидел, что решение его твердо, то уволил его со службы. Том поселился в Норт-Бервике, женился там и заслужил уважение всех порядочных людей.

В тысяча семьсот шестом году Басс перешел в руки Дальримплей, и права охранять его добивались двое. Оба они были достойные люди, так как прежде служили сол­датами в гарнизоне, умели обращаться с бакланами, зна­ли время, подходящее для охоты, и цены на них. Кроме того, оба были— или казались —серьезными людьми, умеющими вести приличный разговор. Одним был Том Дэль, мой отец,другого же звали Лапрайк; обыкновенно его называли Тод Лапрайк, но я никогда не слыхал, было ли это его настоящее имя, или эта кличка была дана ему из-за его характера. Раз Том по этому делу отправился к Лапрайку и повел с собой за руку меня, тогда еще ма­ленького мальчика. Тод жил в переулке к северу от клад­бища. Это был мрачный и страшный переулок. Дом Тода находился в самом темном углу переулка,и знавшие его не любили бывать в нем. Дверь его в этот день не была заперта, так что я и отец мой вошли прямо в дом. Тод по профессии был ткач. Станок его стоял в глубине комна­ты, и около него сидел сам хозяин,несколько располнев­ший,бледный, невысокого роста человек, похожий на слабоумного, с какой-то блаженной улыбкой на губах, от которой у меня пробежал мороз по коже. Рука его дер­жала челнок, но глаза были закрыты. Мы звали его по имени, кричали ему в ухо, трясли его за плечи,— все на­прасно! Он продолжал сидеть на табурете, держал чел­нок и улыбался, как полоумный.

[Tod — значит «лисица».]

«С нами крестная сила,— сказал Том Дэль,— это не­хорошо!»

Не успел он сказать эти слова, как Тод Лапрайк при­шел в себя.

«Это ты, Том? — спросил он.— Очень рад видеть тебя, любезный. Со мною случаются иногда подобные обморо­ки,— продолжал он,— это от желудка».

Оба стали разговаривать о Бассе и о том, кому из них будет поручено охранять его. Мало-помалу они разруга­лись и расстались в гневе. Я хорошо помню, что, когда я с отцом возвращался домой,он несколько раз повторил, что ему не нравится ни Тод Лапрайк, ни его обмороки.

«Обморок! — говорил он.— Я думаю, что людей сжи­гали на костре за подобные обмороки».

Вскоре мой отец получил Басс, а Тод остался ни при чем. Впоследствии люди вспоминали, как он принял это известие.

«Том,— сказал он,— ты еще раз одержал верх надо мной, и я надеюсь, что, по крайней мере, ты получишь на Бассе все, что ожидал».

После находили,что это были многозначительные слова.Наконец настало время, когда Том Дэль должен был охотиться на молодых бакланов. К этому он привык давно: он еще ребенком лазил по скалам и теперь не хо­тел никому доверить это дело. Привязанный за веревку, он ползал по самым крутым, высоким склонам утеса. Не­сколько здоровых малых стояли на вершине, держа ве­ревку и следя за его сигналами. Но там, где находился Том, были только скалы, да море внизу, да бакланы, ко­торые кричали и летали взад и вперед. Весеннее утро бы­ло прекрасно,и Том посвистывал, ловя молодых птиц. Много раз он потом рассказывал мне о том, что с ним произошло, и каждый раз у него на лбу выступал холод­ный пот.

Случилось, что Том взглянул наверх и увидел боль­шого баклана, клевавшего веревку. Тому это показалось необычайным и несогласным с привычками птицы. Он сообразил, что веревки не особенно крепки, а клюв бак­лана и утес Басс чрезвычайно тверды и что ему будет не очень приятно упасть с высоты двухсот футов.

«Шш…— сказал Том,— шш…пошла прочь!»

Баклан глянул прямо в лицо Тому, и в глазах у него появилось что-то жуткое. Бросив один только взгляд, он снова принялся за веревку; теперь он клевал как беше­ный. Никогда не существовало баклана, который бы ра­ботал подобно этому: он, казалось, прекрасно знал свое дело, держа мягкую веревку между клювом и острой за­зубриной утеса.

В душу Тома закрался страх.

«Это не птица»,—подумал он.

Он бросил взгляд назад, и в глазах его помутилось.

«Если у меня закружится голова,— сказал он,— Тому Дэлю конец».

И он подал знак, чтобы его подняли.

Казалось, баклан понимал сигналы: он тотчас бросил веревку, расправил крылья, громко крикнул, описал в воздухе круг и прямо устремился в лицо Тома Дэля. Но у Тома был нож, он выхватил его, и холодная сталь забле­стела на солнце. Казалось, что птица была знакома и с ножами, потому что, как только блеснула сталь,она сно­ва вскрикнула, но не так громко и как бы разочарованно и улетела за скалу, так что Том не видел ее больше. И как только баклан улетел, голова Тома упала на плечи, и его потащили, точно мертвое тело, болтавшееся вдоль скалы.

Чарка водки— он никогда не ходил без нее— привела его в чувство, насколько это было возможно, и он сел.

«Скорее, Джорди, беги к лодке, смотри за лодкой, ско­рее,—кричал он,— не то этот баклан угонит ее!»

Птицеловы удивленно переглянулись и постарались его успокоить. Но Том Дэль не успокоился, пока один из них не побежал вперед, чтобы следить за лодкой. Осталь­ные спросили, полезет ли он снова вниз продолжать охоту.

«Нет,—сказал он,— ни я не спущусь, ни вас не пошлю. И как только я буду в состоянии стать на ноги, мы уедем с этого дьявольского утеса».

Понятно, они не теряли времени, да и хорошо сдела­ли: не успели они доплыть до Норт-Бервика, как у Тома разыгралась жесточайшая горячка. Он пролежал все ле­то. И кто же был так добр, что приходил наведываться о его здоровье? Тод Лапрайк! Впоследствии люди говори­ли, что, как только Тод подходил к дому, горячка Тома усиливалась.Этого я не помню,но отлично знаю,чем все кончилось.

Стояла осень. Дед мой отправился на ловлю скатов, и я, как все дети, стал просить,чтобы он меня взял с со­бой. Помню, что улов был большой и, следуя за рыбой, мы очутились вблизи Басса, где встретились с другой лодкой, принадлежавшей Сэнди Флетчеру из Кастльтона. Он тоже недавно умер, иначе вы могли бы сами спросить его. Сэнди окликнул нас.

«Что там такое на Бассе?» — спросил он.

«На Бассе?» — переспросил дед.

«Да,— сказал Сэнди,— на его другой стороне?»

«Что там такое?— удивился дед.—На Бассе не может быть ничего, кроме овец».

«Там что-то похожее на человека»,—сказал Сэнди.

«На человека!»— воскликнули мы, и нам это очень не поправилось: у подножия утеса не было лодки, на кото­рой можно было привезти человека, а ключи от тюрьмы висели дома у изголовья складной кровати моего отца.

Мы сблизили наши лодки и вместе подошли к острову. У деда моего имелась зрительная труба: он прежде был моряком и плавал капитаном на рыболовном судне, кото­рое затопил на мелях Тэя. Когда мы посмотрели в трубу, то действительно увидели человека. Он находился в углу­блении зеленого склона, немного ниже часовни, у самой тропинки; метался, прыгал и плясал как сумасшедший.

«Это Тод»,—сказал дед, передавая трубу Сэнди.

«Да, это он»,— отвечал Сэнди.

«Или кто-нибудь, принявший его образ»,— сказал дед.

«Разница небольшая,—произнес Сэнди,— черт ли это или колдун, я попробую выстрелить в него».—И он до­стал ружье, из которого стрелял в дичь (Сэнди был из­вестным стрелком во всей окрестности).

«Подожди, Сэнди,—сказал мой дед,— прежде надо хорошенько его рассмотреть: иначе это дело может доро­го обойтись нам обоим».

«Что тут ждать?— заметил Сэнди.— Это будет божий суд, разрази меня бог!»

«Может быть, и так, а может быть, и иначе,— сказал мой дед, достойный человек.— Не забывай правительст­венного прокурора,с которым ты, кажется, уже встре­чался».

Это была правда, и Сэнди пришел в некоторое заме­шательство.

«Ну, Энди,— сказал он,—а как бы ты поступил?»

«Вот как,— отвечал дед.— Так как моя лодка идет бы­стрее, я вернусь в Норт-Бервик, а ты оставайся здесь и наблюдай за этим. Если я не найду Лапрайка, я вернусь,и оба мы поговорим с ним. Но если Лапрайк дома, я вы­вешу на пристани флаг, и ты можешь стрелять в это существо».

На этом они и порешили.Я перелез в лодку Сэнди,думая, что здесь произойдет наиболее интересное. Мой дед дал Сэнди серебряную монету, чтобы вложить ее в ружье вместе с свинцовой дробью, так как известно, что монета смертельна для оборотней. Затем одна лодка от­правилась в Норт-Бервнк. а другая не двигалась с места, наблюдая за таинственным существом на склоне утеса.

Все время, пока мы оставались там, оно металось и прыгало, приседало и кружилось как юла,а иногда мы слышали, как оно смеялось, вертясь. Я видывал, как мо­лодые девушки,проплясав всю зимнюю ночь напролет, все еще пляшут, даже когда наступает зимний день. Но они бывают не одни: молодые люди составляют им ком­панию. Это же странное существо было в полном одино­честве. Там в углу у камина скрипач водит смычком. Это же существо плясало без всякой музыки, если не считать крика бакланов. Девушки были молоды, и жизнь в них била ключом. Это же был жирный и бледный человек, уже немолодых лет.

Наконец мы увидели, что на пристани на вершине мачты появился флаг. Этого только и ждал Сэнди. Он поднял ружье, прицелился и спустил курок. Раздался выстрел— и затем пронзительный крик с Басса. Мы про­терли глаза и взглянули друг на друга как сумасшедшие, так как после выстрела и крика существо бесследно про­пало.Светило солнце, дул ветер, и перед нами было пу­стое место, на котором всего секунду назад прыгало и кружилось чудовище.

Весь обратный путь я плакал, и меня лихорадило от ужаса. Взрослые чувствовали себя немногим лучше, и в лодке Сэнди мало говорили, а только призывали имя божие. А когда мы подошли к молу, то увидели, что все скалы вокруг пристани усеяны поджидавшими нас людь­ми. Оказалось, что они нашли Лапрайка в припадке; он улыбался и держал в руках челнок. Послали мальчика поднять флаг, а остальные остались в доме ткача. Може­те быть уверены, что им это не доставляло ни малейшего удовольствия; они стояли и тихо молились — никто не хотел молиться громко,— глядя на эту страшную фигуру. Вдруг Тод с ужасным криком вскочил на ноги и, истекая кровью, упал замертво на станок.

При осмотре трупа обнаружили, что свинцовая дробь не проникла в тело колдуна— с трудом нашли одну дро­бинку. Но у самого его сердца оказалась серебряная мо­нета деда.

Не успел Энди кончить, как случилось чрезвычайно глупое происшествие, не оставшееся без последствий.

Нэйль, как я говорил уже, сам был рассказчиком. Я впо­следствии слышал, что он знал все гайлэндские легенды.Он очень много мнил о себе,и другие привыкли высоко ставить его.Рассказ Энди напомнил ему другой, который он прежде слышал.

— Я уже знал этот рассказ,—сказал он.—Это рас­сказ об Уистине Море Мак-Джилли Фадриге и о Гавре Воре.

— Это совсем не то! — воскликнул Энди.— Это исто­рия моего отца, теперь покойного, и Тода Лапрайка. За­руби это себе на носу,—прибавил он,—и держи язык за зубами.

Известно,и это подтверждено историческими данны­ми, что лоулэндские дворяне прекрасно ладят с гайлэндерами; к сожалению, это вряд ли можно сказать про лоулэндских простолюдинов.Я уже раньше замечал, что Энди постоянно готов был ссориться с нашими тремя Мак-Грегорами,а теперь стало ясно, что столкновение между ними неизбежно.

— Такие слова не говорят джентльменам,—сказал Нэйль.

— «Джентльменам»! — воскликнул Энди.— Какие вы джентльмены, гайлэндская сволочь! Если бы вы могли видеть себя так же, как вас видят другие, то вы отказа­лись бы от своей спеси.

Нэйль произнес какое-то гэльское проклятие, и в ту же минуту в руках его очутился кинжал.

Размышлять было некогда: я схватил гайлэндера за ногу, повалил его на землю и завладел его вооруженной рукою, не успев сообразить, что я делаю. Товарищи его бросились ему на помощь; у меня и Энди не было оружия, и нас было двое против троих. У нас, казалось, не было надежды на спасение, как вдруг Нэйль закричал по-гэль­ски, приказав остальным отступить, и выразил мне покор­ность самым унизительным образом, отдав даже свой кинжал, который я, впрочем, вернул ему на следующий день, когда он повторил свои обещания.

Мне стало ясно: во-первых, я не должен был слишком рассчитывать на Энди, который прижался к стене и стоял бледный, как смерть, пока все не кончилось; во-вторых, мое собственное положение относительно гайлэндеров очень благоприятно: они, должно быть, получили особые указания охранять мою безопасность. Но если я и нашел, что Энди недоставало храбрости, я не имел основания упрекнуть его в неблагодарности. Он, положим, не выра­жал мне свою благодарность словами, но его мнение обо мне и обращение совершенно переменились. А так как он продолжал побаиваться наших товарищей, то мы с тех пор почти всегда были вместе.