III. Я отправляюсь в Пильриг

Как только я проснулся на следующий день на мо­ей новой квартире, я сейчас же встал и оделся в новое платье. Потом, проглотив завтрак, отправился продол­жать свои похождения. Я мог надеяться, что дело Ала­на уладится. Дело Джемса было гораздо труднее, и я не мог не сознавать, что это предприятие может обойтись мне дорого, как говорили все, кому я открывал свой план. Казалось, что я достиг вершины горы лишь затем, чтобы броситься вниз; что я для того лишь перенес столько тяжелых испытаний, чтобы, достигнув богатст­ва, признания, возможности носить городское платье и шпагу, покончить в конце концов самоубийством, и вы­брав притом наихудший вид самоубийства— виселицу, по приказу короля.

«Зачем я это делаю?» — спрашивал я себя, идя по Гай-стриту по направлению к северу через Лейд-Винд.

Сперва я ответил себе,что хочу спасти Джемса Стю­арта;правда,на меня сильно подействовало его отчая­ние, слезы его жены и несколько слов, сказанных мною при этом случае. В то же время я подумал, что мне до­вольно безразлично — или должно быть безразлично,— умрет ли Джемс в постели или на эшафоте. Положим, он родственник Алана, но в интересах Алана лучше все­го бы сидеть смирно и предоставить королю, герцогу Арджайльскому и воронам по-своему расправиться с Джемсом. Я не мог также забыть, что, когда мы были в беде, он не выказал особенной заботливости по отноше­нию к Алану и ко мне.

Затем мне пришло в голову, что я действую во имя справедливости. «Это прекрасное слово»,— подумал я и решил,что, так как, к нашей беде, у нас есть политика,самым важным делом должно быть оказание справед­ливости и что смерть одного невинного наносит ущерб всему государству.

Потом,в свою очередь, заговорила совесть: она при­стыдила меня за то, что я вообразил, будто действую из каких-то высших побуждений, и доказала мне, что я только болтливый, тщеславный ребенок, наговоривший много громких слов Ранкэйлору и Стюарту и теперь из самолюбия желавший выполнить то, чем он похвастал­ся. Совесть нанесла мне еще один удар, обвинив в извест­ного рода трусости,в желании при помощи небольшого риска купить себе безопасность:пока я еще не заявил о себе и не оправдался, я, без сомнения, рисковал каждый день встретить Мунго Кемпбелла или помощника шери­фа, которые могли бы узнать и задержать меня.Не было сомнения, что если я успешно сделаю свое заявление, то могу быть спокойнее в будущем. Но когда я здраво от­несся к этому аргументу, то не нашел в нем ничего по­стыдного. Что же касается остального, то я подумал: «Предо мною два пути, и оба они ведут к одному. Недо­пустимо, чтобы повесили Джемса, если в моих силах спасти его, и будет смешно, если я, наболтав так много, ничего не сделаю. Счастье Джемса, что я раньше време­ни похвастался, да и для меня это вышло недурно, по­тому что я обязан поступить по совести. У меня есть имя и средства джентльмена. Будет плохо, если откроется, что у меня нет благородства джентльмена».

Затем я подумал,что это не христианские мысли,прошептал молитву,испрашивая смелости, которой мне недоставало, решимости честно исполнить свой долг, как делает солдат в сражении… и остаться невредимым.

Эти размышления придали мне твердости, хотя я не закрывал глаза на грозившую мне опасность и на то, что если буду продолжать свое дело, то легко смогу очу­титься на ступенях виселицы. Утро было ясное, хотя дул восточный ветер. Его свежее дыхание холодило мне кровь, напоминая об осени, о падающих листьях,о мерт­вецах,покоившихся в могилах. Мне казалось, что если я умру в этот счастливый период моей жизни, умру за чужое дело, то это будет происками дьявола. На верши­не Кальтонского холма дети с криками пускали бумаж­ных змеев, которые ясно вырисовывались на фоне неба. Я заметил, что один, взлетев по ветру очень высоко, упал между кустами дрока. При виде этого я подумал: «Вот так будет и с тобой, Дэви!»

Мой путь лежал через Моутерский холм и вдоль по­селка, расположенного на его склоне, среди полей. Во всех домах слышалось гудение ткацких станков; з са­дах жужжали пчелы; люди переговаривались между собой на незнакомом мне языке. Впоследствии я узнал, что деревня эта называется Пикарди и что в ней рабо­тают французские ткачи на льнопрядильное общество. Здесь мне дали новое указание относительно дороги в Пильриг— место моего назначения. Немного далее у дороги я увидел виселицу, на которой висели два зако­ванных в цепи человека. Их, по обычаю, окунули в де­готь, и теперь они болтались на ветру; цепи звенели, птицы кружились над несчастными висельниками и громко кричали. Обойдя виселицу, я натолкнулся на старуху, похожую на колдунью, которая сидела за одним из столбов. Она кивала головой, кланялась и раз­говаривала сама с собой.

— Кто это, матушка? — спросил я, указывая на оба трупа.

— Благослови тебя бог!— воскликнула она.— Это мои два любовника, мои два прежних любовника, голуб­чик мой.

— За что они повешены? — спросил я.

— За правое дело,— сказала она.— Часто я предска­зывала им, чем все это кончится. За два шотландских шиллинга, ни на грош больше, оба молодца теперь ви­сят здесь! Они забрали их у ребенка из Броутона.

— Ай,—сказал я скорей себе, чем сумасшедшей ста­рухе,— неужели они наказаны за такой пустяк? Это действительно значит все потерять.

— Покажи свою ладонь, голубчик,— заговорила она,— и я узнаю твою судьбу.

— Нет, матушка,— отвечал я,— я и так достаточно далеко вижу свой путь. Неприятно видеть слишком да­леко вперед.

— Я читаю твою судьбу на твоем лице,—сказала она.— Я вижу красивую девушку с блестящими глаза­ми, маленького человека в коричневой одежде, высоко­го господина в напудренном парике и тень от виселицы на твоем пути. Покажи ладонь, голубчик, и старая Меррэн тебе хорошенько погадает.

Две случайные фразы, которые, казалось, намекали на Алана и на дочь Джемса Мора, так поразили меня, что я бросился бежать от колдуньи, кинув ей медяк, а она сидела и играла монетою в тени, отбрасываемой по­вешенными.

Если бы не эта встреча, дорога моя вдоль по Лейт-Уокскому шоссе была бы приятнее. Старинный вал пе­ресекал поля, подобных которым по тщательности обра­ботки я никогда не видел. Кроме того, мне нравилась такая деревенская глушь. Но мне все еще слышался звон кандалов на висельниках, мерещились гримасы и ужимки старой ведьмы, и как кошмар меня давила мысль о двух повешенных. Да, печальная судьба — по­пасть на виселицу!

Попал ли на нее человек за два шотландских шил­линга или,как говорил мистер Стюарт, из чувства дол­га— разница была невелика, если этот человек вымазан дегтем,закован и повешен! Может висеть и Давид Бальфур… Другие юноши пройдут мимо по своим де­лам и безразлично взглянут на него; сумасшедшие ста­рухи будут сидеть у подножия виселицы и предсказы­вать им судьбу. Нарядно одетые, благородные девушки, пройдя мимо, отвернутся и заткнут себе носы. Я отчетливо представлял этих девушек: у них серые глаза и цвета Друммондов на головных уборах.

Хотя я сильно упал духом, но настроение у меня бы­ло все-таки решительное, когда я подошел к Пильригу и увидел красивый дом с остроконечной крышей, располо­женный на дороге между группами молодых деревьев. У входа стояла оседланная лошадь лэрда,а он сам на­ходился в кабинете среди ученых сочинений и музыкаль­ных инструментов, так как был не только глубоким фи­лософом, но и хорошим музыкантом. Он довольно при­ветливо принял меня и, прочитав письмо Ранкэйлора, любезно предложил мне свои услуги:

— Чем я могу быть вам полезен,кузен Давид, так как,оказывается, мы кузены. Написать записку к Престонгрэнджу? Это очень легко сделать. Но что написать в этой записке?

— Мистер Бальфур,—сказал я,—я уверен,да и ми­стер Ранкэйлор тоже, что, если бы я рассказал вам мою историю во всех подробностях, она бы вам не очень понравилась.

— Очень жаль слышать это от вас, милый родствен­ник,— ответил он.

— Я не принимаю вашего сожаления, мистер Баль­фур,— сказал я,— мне нельзя поставить в вину ничего, кроме обыкновенных человеческих слабостей. Первородный Адамов грех, отсутствие прирожденной праведно­сти и греховность всей моей природы— вот за что я дол­жен отвечать. Меня научили также, куда обращаться за помощью,—добавил я,заключив по внешнему виду ми­стера Бальфура, что он будет обо мне лучшего мнения,когда увидит, что я тверд в катехизисе.— Что же касает­ся светской чести, то ни в чем важном не могу упрек-путь себя. Все мои затруднения произошли не по моей воле и, насколько могу судить, не по моей вине.Затруд­нение мое в том, что я оказался замешанным в полити­ческое недоразумение, о котором, как мне сказали, вы будете очень рады избегнуть упоминания.

— Прекрасно,мистер Давид,—отвечал он,— я рад, что вы таковы, каким вас рекомендует Ранкэйлор. Что же касается ваших политических недоразумений, то вы совершенно правы: я стараюсь быть выше подозрений и, во всяком случае, избегать всего, что могло бы вызвать их. Вопрос в том,— продолжал он,— как я, не зная де­ла, могу помочь вам?

— Сэр,— сказал я,— я предлагаю вам написать лор­ду, что я молодой человек из довольно хорошей семьи и со средствами,— все это, как мне кажется, совершенная правда.

— Ранкэйлор ручается за это,— отвечал мистер Бальфур,— и я верю его свидетельству.

— К этому вы можете прибавить, если вам доста­точно моего слова, что я хороший сын англиканской церкви, верный королю Георгу и воспитан в этих поня­тиях,— продолжал я.

— Ни то, ни другое не повредит вам,— сказал ми­стер Бальфур.

— Затем вы можете написать,что я явился к лорду по очень важному делу, связанному со службой его ве­личеству и отправлением правосудия,— подсказал я.

— Так как я не знаю, в чем дело, то не могу судить о его значении. Очень важное поэтому выпускается. Ос­тальное я могу выразить приблизительно так, как вы предлагаете.

— А затем, сэр,— сказал я,потерев себе подбородок большим пальцем,— затем, сэр, мне бы очень хотелось, чтобы вы ввернули словечко, которое, может быНъ, мог­ло бы защитить меня.

— Защитить? — спросил он.— Вас? Эта фраза не­много смущает меня. Если дело настолько опасно, то, признаюсь, я не особенно расположен вмешиваться в не­го с закрытыми глазами.

— Мне кажется, я могу в двух словах объяснить, в чем дело,— сказал я.

— Это, пожалуй, было бы самое лучшее,— отве­тил он.

— Речь идет об аппинском убийстве,— продолжал я. Он поднял обе руки.

— Боже, боже! — воскликнул он.

По выражению его лица и голоса я понял, что ли­шился покровительства.

— Позвольте объяснить вам…— начал я.

— Покорно благодарю, я больше не желаю слышать об этом. Я совершенно отказываюсь слушать… Ради ва­шего имени и Ранкэйлора, а может быть, немного и для вас самих я сделаю, что могу, чтобы помочь вам, но о фактах я более не хочу слышать. Кроме того, я считаю своей обязанностью предостеречь вас. Это опасное дело, мистер Давид, а вы еще молоды. Будьте осторожны и обдумайте свое решение.

— Поверьте, что я уже не раз обдумал его, мистер Бальфур,— сказал я.— Обращаю снова ваше внимание на письмо Ранкэйлора, где, надеюсь, он выразил свое одобрение по поводу моего намерения.

— Хорошо, хорошо,— сказал он,—я сделаю для вас, что могу.— С этими словами он взял перо и бумагу, по­сидел некоторое время размышляя, а затем стал писать, взвешивая каждое слово.—Правильно ли я понял, что Ранкэйлор одобряет ваше намерение? — спросил Бальфур.

— После небольшого колебания он сказал, чтобы я с божьей помощью шел вперед,— сказал я.

— Действительно, тут нужна божья помощь,— заме­тил мистер Бальфур, заканчивая письмо. Он подписал его, перечел и снова обратился ко мне: — Вот вам, ми­стер Давид, рекомендательное письмо. Я поставлю на нем печать, не заклеив его, и отдам вам открытым, как того требует форма. Но так как я действую впотьмах, то снова прочту его вам, чтобы вы видели, то ли это, что вам нужно.

Пильриг, 26 августа 1751 г.

Милорд!

Позволю себе обратить ваше внимание на моего одно­фамильца и родственника Давида Бальфура из Шооса, эсквайра, молодого джентльмена незапятнанного проис­хождения и с хорошим состоянием. Он, кроме того, вос­питан в религиозных принципах, а политические его убеждения не оставляют желать ничего лучшего. Мистер Бальфур не рассказывал мне своего дела, но я понял, что он хочет объявить вам нечто касательно слуоюбы его ве­личеству и отправления правосудия — дела, в которых ваше усердие известно. Мне остается прибавить, что намерение молодого джентльмена известно и одобрено несколькими его друзьями, которые будут с волнением следить за исходом дела, успешным или неудачным.

— После чего,— продолжал мистер Бальфур,— я под­писался с обычными выражениями почтения. Обратили вы внимание на то, что я написал «несколько ваших дру­зей»? Надеюсь, что вы можете подтвердить это множе­ственное число.

— Разумеется, сэр. Мое намерение известно и одо­брено не одним только человеком,— сказал я.— Что же касается вашего письма, за которое я осмеливаюсь по­благодарить вас, то в нем есть все, на что я только мог надеяться.

— Это все, что я мог написать,— ответил он,— и, зная, в какое дело вы намерены вмешаться, мне остается только молить бога, чтобы этого оказалось достаточно.