1546 Г., когда ему было 16 лет, среди ребяческих игр он, по рассказу ле-

тописи, вдруг заговорил с боярами о женитьбе, да говорил так обдуманно,

с такими предусмотрительными политическими соображениями, что бояре

расплакались от умиления, что царь так молод, а уж так много подумал, ни

с кем не посоветовавшись, от всех утаившись. Эта ранняя привычка к тре-

вожному уединенному размышлению про себя, втихомолку, надорвала мысль

Ивана, развила в нем болезненную впечатлительность и возбуждаемость.

Иван" рано потерял равновесие своих духовных сил, уменье направлять их,

когда нужно, разделять их работу или сдерживать одну противодействием

другой, рано привык вводить в деятельность ума участие чувства". О чем

бы он ни размышлял, он подгонял, подзадоривал свою мысль страстью. С по-

мощью такого самовнушения он был способен разгорячить свою голову до от-

важных и высоких помыслов, раскалить свою речь до блестящего красноре-

чия, и тогда с его языка или из-под его пера, как от горячего железа под

молотком кузнеца, сыпались искры острот, колкие насмешки, меткие словца,

неожиданные обороты. Иван - один из лучших московских ораторов и писате-

лей XVI в., потому что был самый раздраженный москвич того времени. В

сочинениях, написанных под диктовку страсти и раздражения, он больше за-

ражает, чем убеждает, поражает жаром речи, гибкостью ума, изворотли-

востью диалектики, блеском мысли, но это фосфорический блеск, лишенный

теплоты, это не вдохновение, а горячка головы, нервическая прыть,

следствие искусственного возбуждения. Читая ' письма царя к князю

Курбскому, поражаешься быстрой сменой в авторе самых разнообразных

чувств: порывы великодушия и раскаяния, проблески глубокой з-адушевности

чередуются с грубой шуткой, жестким озлоблением, холодным презрением к

людям \ Минуты усиленной работы ума и чувства сменялись полным упадком

утомленных ду

шевных сил, и тогда от всего его остроумия не оставалось и простого

здравого смысла. В эти минуты умственного изнеможения и нравственной

опущенности он способен был на затеи, лишенные всякой сообразительности.

Быстро перегорая, такие люди со временем, когда в них слабеет возбуждае-

мость, прибегают обыкновенно к искусственному средству, к вину, и Иван в

ЛЕКЦИЯ XXX

годы опричнины, кажется, не чуждался этого средства. Такой нравствен-

ной неровностью, чередованием высоких подъемов духа с самыми постыдными

падениями, объясняется и государственная деятельность Ивана ^ Царь со-

вершил или задумывал много хорошего, умного, даже великого, и рядом с

этим наделал еще больше поступков, которые сделали его предметом ужаса и

отвращения для современников и последующих поколений. Разгром Новгорода

по одному подозрению в измене, московские казни, убийство сына и митро-

полита Филиппа, безобразия с опричниками в Москве и в Александровской

слободе - читая обо всем этом, подумаешь, что это был зверь от природы.

НРАВСТВЕННАЯ НЕУРАВНОВЕШЕННОСТЬ. Но он не был таким. По^* природе или

воспитанию он был лишен устойчивого нравственного равновесия и при ма-

лейшем житейском затруднении охотнее склонялся в дурную сторону. От него

ежеминутно можно было ожидать грубой выходки: он не умел сладить с ма-

лейшим неприятным случаем. В 1577 г. на улице в завоеванном ливонском

городе Кокенгаузене он благодушно беседовал с пастором о любимых своих

богословских предметах, но едва не приказал его казнить, когда тот неос-

торожно сравнил Лютера с апостолом Павлом, ударил пастора хлыстом по го-

лове и ускакал со словами: "Поди ты к черту со своим Лютером" ". В дру-

гое время он велел изрубить присланного ему из Персии слона, не хотевше-

го стать перед ним на колена. Ему недоставало внутреннего, природного

благородства; он был восприимчивее к дурным, чем к добрым, впечатлениям;

он принадлежал к числу тех недобрых людей, которые скорее и охотнее за-

мечают в других слабости и недостатки, чем дарования или добрые качест-

ва. В каждом встречном он прежде всего видел врага. Всего труднее было

приобрести его доверие. Для этого таким людям надобно ежеминутно давать

чувствовать, что их любят и уважают, всецело им преданы, и, кому удава-

лось уверить в этом царя Ивана, тот пользовался его доверием до изли-

шества. Тогда в нем вскрывалось свойство, облегчающее таким людям тя-

гость постоянно напряженного злого настроения, - это привязчивость^". Пер-

вую жену свою он любил какой-то особенно чувствительной, недомостроевс-

кой любовью. Так же безотчетно он привязывался к Сильвестру и Адашеву, а

потом и к Малюте Скуратову. Это соединение привязчивости и недоверчивос-

ти выразительно сказалось в духовной

ЛЕКЦИЯ XXX

В. О. КЛЮЧЕВСКИЙ

Ивана/где он дает детям наставление, "как людей любить и жаловать и

как их беречься". Эта двойственность характера и лишала его устойчивос-

ти. Житейские отношения больше тревожили и злили его, чем заставляли

размышлять^*. НО в минуты нравственного успокоения, когда он освобождал-

ся от внешних раздражающих впечатлений и оставался наедине с самим со-

бой, со своими задушевными думами, им овладевала грусть, к какой способ-

ны только люди, испытавшие много нравственных утрат и житейских разоча-

рований. Кажется, ничего не могло быть формальнее и бездушнее духовной

грамоты древнего московского великого князя с ее мелочным распорядком

движимого и недвижимого имущества между наследниками. Царь Иван и в этом

стереотипном акте выдержал свой лирический характер. Эту духовную он на-

чинает возвышенными богословскими размышлениями и продолжает такими за-

душевными словами: "Тело изнемогло, болезнует дух, раны душевные и те-

лесные умножились, и нет врача, который бы исцелил меня, ждал я, кто бы-

поскорбел со мной, и не явилось никого, утешающих я не нашел, заплатили

мне злом за добро, ненавистью за любовь". Бедный страдалец, царственный

мученик - подумаешь, читая эти жалобно-скорбные строки, а этот страдалец

года за два до того, ничего не расследовав, по одному подозрению, так,

зря, бесчеловечно и безбожно разгромил большой древний город с целою об-

ластью, как никогда не громили никакого русского города татары. В* самые

злые минуты он умел подниматься до этой искусственной задушевности, до

крокодилова плача. В разгар казней входит он в московский Успенский со-

бор. Митрополит Филипп встречает его, готовый по долгу сана печало-

ваться, ходатайствовать за несчастных, обреченных на казнь. "Только мол-

чи, - говорил царь, едва сдерживаясь от гнева, - одно тебе говорю-молчи,

отец святой, молчи и благослови нас". "Наше молчание, - отвечал Фи-

липп, - грех на душу твою налагает и смерть наносит". "Ближние мои, - скорб-

но возразил царь, - встали на меня, ищут мне зла; какое тебе дело до наших

царских предначертаний!" ^

Описанные свойства царя Ивана сами по себе могли бы послужить только

любопытным материалом для психолога, скорее для психиатра, скажут^ иные:

ведь так легко нравственную распущенность, особенно на историческом

расстоянии, признать за душевную болезнь и под этим предлогом освободить

память мнимобольных от исторической ответственности". К сожалению, одно

обстоятель-

ство сообщило описанным свойствам значение, гораздо более важное, чем

какое обыкновенно имеют психологические курьезы, появляющиеся в людской

жизни, особенно такой обильной всякими душевными курьезами, как русская:

Иван был царь. Черты его личного характера дали особое направление его

политическому образу мыслей, а его политический образ мыслей оказал

сильное, притом вредное, влияние на его политический образ действий, ис-

портил его.

РАННЯЯ МЫСЛЬ О ВЛАСТИ: Иван рано и много, раньше и больше, чем бы

следовало, стал думать своей тревожной мыслью о том, что он государь

московский и всея Руси. Скандалы боярского правления постоянно поддержи-

вали в нем эту думу, сообщали ей тревожный, острый характер. Его сердили

и обижали, выталкивали из дворца и грозили убить людей, к которым он

привязывался, пренебрегая его детскими мольбами и слезами, у него на

глазах выказывали непочтение к памяти его отца, может быть, дурно отзы-

вались о покойном в присутствии сына. Но этого сына все признавали за-

конным государем; ни от кого не слыхал он и намека на то, что его

царственное право может подвергнуться сомнению, спору. Каждый из окружа-

ющих, обращаясь к Ивану, называл его великим государем; каждый случай,

его тревоживший или раздражавший, заставлял его вспоминать о том же и с

любовью обращаться к мысли о своем царственном достоинстве как к полити-

ческому средству самообороны. Ивана учили грамоте, вероятно, так же, как

учили его предков, как вообще учили грамоте в Древней Руси, заставляя

твердить часослов и псалтырь с бесконечным повторением задов, прежде

пройденного. Изречения из этих книг затверживались механически, на всю

жизнь врезывались в память. Кажется, детская мысль Ивана рано начала

проникать в это механическое зубрение часослова и псалтыря. Здесь он

встречал строки о царе и царстве, о помазаннике божием^, о нечестивых

советниках, о блаженном муже, который не ходит на их совет, и т.п. С

тех пор как стал Иван понимать свое сиротское положение и думать об от-

ношениях своих к окружающим, эти строки должны были живо затрагивай его

внимание. Он понимал эти библейские афоризмы по-своему, прилагая их к

себе, к своему положению. Они давали ему прямые и желанные ответы на

вопросы, какие возбуждались в его голове житейскими столкновениями,

подсказывали нравственное

ЛЕКЦИЯ ххх

В. О. КЛЮЧЕВСКИЙ

оправдание тому чувству злости, какое вызывали в нем эти столкнове-

ния. Легко понять, какие быстрые успехи в изучении святого писания дол-

жен был сделать Иван, применяя к своей экзегетике такой нервный, субъек-

тивный метод, изучая и толкуя слово божие под диктовку раздраженного,

капризного чувства. С тех пор книги должны были стать любимым предметом

его занятий. От псалтыря он перешел к другим частям писания, перечитал

много, что мог достать из тогдашнего книжного запаса, вращавшегося в

русском читающем обществе. Это был начитаннейший москвич XVI в. Недаром

современники называли его "словесной мудрости ритором". О богословских

предметах он любил беседовать, особенно за обеденным столом, и имел, по

словам летописи, особливую остроту и память от божественного писания.

Раз ' в 1570 г. он устроил в своих палатах торжественную беседу о вере с

пастором польского посольства чехом-евангеликом Рокитой в присутствии

посольства, бояр и духовенства. В пространной речи он изложил протес-

тантскому богослову обличительные пункты против его учения и приказал

ему защищаться "вольно и смело", без всяких опасен-ий, внимательно и

терпеливо выслушал защитительную речь пастора и после написал на нее

пространное опровержение, до нас дошедшее. Этот ответ царя местами отли-

чается живостью и образностью. Мысль не всегда идет прямым логическим

путем, натолкнувшись на трудный предмет, туманится или сбивается в сто-

рону, но порой обнаруживает большую диалектическую гибкость. Тексты пи-

сания не всегда приводятся кстати, но очевидна обширная начитанность ав-

тора не только в писании и отеческих творениях, но и в переводных гре-

ческих хронографах, тогдашних русских учебниках всеобщей истории". Глав-

ное, что читал он особенно внимательно, было духовного содержания; везде

находил он и отмечал одни и те же мысли и образы, которые отвечали его

настроению, вторили его собственным думам. Он читал и перечитывал люби-

мые места, и они неизгладимо врезывались в его память. Не менее иных ны-

нешних записных ученых Иван любил пестрить свои сочинения цитатами кста-

ти и не

кстати. В первом письме к князю Курбскому он на каждом шагу вставляет

отдельные строки из писания, иногда выписывает подряд целые главы из

ветхозаветных пророков или апостольских посланий и очень часто без вся-

кой нужды искажает библейский текст. Это происходило не от небрежности в

списывании, а от того, что Иван, очевидно, выписывал цитаты наизусть ".

ИДЕЯ ВЛАСТИ. Так рано зародилось в голове Ивана политическое размыш-

ление - занятие, которого не знали его московские предки ни среди детских

игр, ни в деловых заботах зрелого возраста. Кажется, это занятие шло

втихомолку, тайком от окружающих, которые долго не догадывались, в какую

сторону направлена встревоженная мысль молодого государя, и, вероятно,

не одобрили бы его усидчивого внимания к книгам, если бы догадались. Вот

почему они так удивились, когда в 1546 г. шестнадцатилетний Иван вдруг

заговорил с ними о том, что он задумал жениться, но что прежде женитьбы

он хочет поискать прародительских обычаев, как прародители его, цари и

великие князья и сродник его Владимир Всеволодович Мономах на царство,

на великое княжение садились. Пораженные неожиданностью дум государя,

бояре, прибавляет летописец, удивились, что государь так молод, а уж

прародительских обычаев поискал. Первым помыслом Ивана при выходе из

правительственной опеки бояр было принять титул царя и венчаться на

царство торжественным церковным обрядом. Политические думы царя выраба-

тывались тайком от окружающих, как тайком складывался его сложный харак-

тер. Впрочем, по его сочинениям можно с некоторой точностью восстановить

ход его политического самовоспитания. Его письма к князю Курбскому-напо-

ловину политические трактаты о царской власти и наполовину полемические

памфлеты против боярства и его притязаний. Попробуйте бегло перелистать

его первое длинное-предлинное послание-оно поразит вас видимой пестротой

и беспорядочностью своего содержания, разнообразием книжного материала,

кропотливо собранного автором и щедрой рукой рассыпанного по этим нес-

кончаемым страницам. Чего тут нет, каких имен, текстов и примеров! Длин-

ные и короткие выписки из святого писания и отцов церкви, строки и целые

главы из ветхозаветных пророков-Моисея, Давида, Исаии, из новозаветных

церковных учителей-Василия Великого, Григория Назианзина, Иоанна Злато-

уста, образы из классической мифологии и эпоса-Зевс, Аполлон, Антенор,

Эней-рядом с библейскими именами Иисуса Навина, Гедеона, Авиме

леха, Иевффая, бессвязные эпизоды из еврейской, римской, византийской

истории и даже из истории западноевропейских народов со средневековыми

именами Зинзириха вандальского, готов, савроматов, французов, вычитанны-

ми из хронографов, и, наконец, порой невзначай брошенная черта из русс-

кой летописи-и все это, перепутанное,

ЛЕКЦИЯ XXX

В. О. КЛЮЧЕВСКИЙ

нервиолненное анахронизмами, с калейдоскопической пестротой, без ви-

димой логической последовательности всплывает и исчезает перед читате-

лем, повинуясь прихотливым поворотам мысли и воображения автора, и вся

эта; простите за выражение, ученая каша сдобрена богословскими или поли-

тическими афоризмами, настойчиво подкладываемыми, и порой посолена тон-

кой иронией или жестким, иногда метким сарказмом. Какая хаотическая па-

мять, набитая набором всякой всячины, подумаешь, перелистав это посла-

ние. Недаром князь Курбский назвал письмо Ивана бабьей болтовней, где

тексты писания переплетены с речами о женских телогреях и о постелях. Но

вникните пристальнее в этот пенистый поток текстов, размышлений, воспо-

минаний, лирических отступлений, и вы без труда уловите основную мысль,

которая красной нитью проходит по всем этим, видимо, столь нестройным

страницам. С детства затверженные автором любимые библейские тексты и

исторические примеры все отвечают на одну тему-все говорят о царской

власти, о ее божественном происхождении, о государственном порядке, об

отношениях к советникам и подданным, о гибельных следствиях разновластия

и безначалия. Несть власти, аще не от бога. Всяка душа властем предержа-

щим да повинуется. Горе граду, им же градом мнози обладают и т.п. Упор-

но вчитываясь в любимые тексты и бесконечно о них размышляя, Иван посте-

пенно и незаметно создал себе из них идеальный мир, в который уходил,

как Моисей на свою гору, отдыхать от житейских страхов и огорчений. Он с

любовью созерцал эти величественные образы ветхозаветных избранников и

помазанников божи" их-Моисея, Саула, Давида, Соломона. Но в этих образах

он, как в зеркале, старался разглядеть самого себя, свою собственную

царственную фигуру, уловить в них отражение своего блеска или перенести

на себя самого отблеск их света и величия. Понятно, что он залюбовался

собой, что его собственная особа в подобном отражении представилась ему

озаренною блеском и величием, какого и не чуяли на себе его предки,

простые московские князья-хозяева. Иван IV был первый из московских гос

ударей, который узрел и живо почувствовал в себе царя в настоящем

библейском смысле, помазанника божия. Это было для него политическим

откровением, и с той поры его царственное я сделалось для него предметом

набожного поклонения. Он сам для себя стал святыней и в помыслах своих

создал целое богословие политического самообожания в виде ученой теории

своей царской власти:

Тоном вдохновенного свыше и вместе с обычной тонкой иронией писал он

во время переговоров о мире врагу своему Стефану Баторию, коля ему глаза

его избирательной властью: "Мы, смиренный Иоанн, царь и великий князь

всея Руси по божию изволению, а не по многомятежному человеческому хоте-

нию".

НЕДОСТАТОК ПРАКТИЧЕСКОЙ ЕЕ РАЗРАБОТКИ. Однако из всех этих усилий ума

и воображения царь вынес только простую, голую идею царской власти без

практических выводов, каких требует всякая идея. Теория осталась не раз-

работанной в государственный порядок, в политическую программу. Увлечен-

ный враждой и воображаемыми страхами, он упустил из виду практические

задачи и потребности государственной жизни и не умел приладить своей

отвлеченной теории к местной исторический действительности. Без этой

практической разработки его возвышенная теория верховной власти превра-

тилась в каприз личного самовластия, исказилась в орудие личной злости,

безотчетного произвола, Потому стоявшие на очереди практические вопросы

государственного порядка остались неразрешенными. В молодости, как мы

видели, начав править государством, царь с избранными своими советниками

повел смелую внешнюю и внутреннюю политику, целью которой было, с одной

стороны, добиться берега Балтийского моря и войти в непосредственные

торговые и культурные сношения с Западной Европой, а с другой-привести в

порядок законодательство и устроить областное управление, создать мест-

ные земские миры и призвать их к участию н& только в местных судебно-ад-

министративных делах, но ив деятельности центральной власти. Земский со-

бор, впервые созванный в 1550 г., развиваясь и входя обычным органом в

состав управления, должен был укрепить в умах идею земского царя взамен

удельного вотчинника. Но царь не ужился со своими советниками. При по-

дозрительном и болезненно возбужденном чувстве власти он считал добрый

прямой совет посягательством на свои верховные права, несогласие со сво-

ими планами-знаком крамолы, заговора и измены. Удалив от себя добрых со-

ветников, он отдался одностороннему направлению своей мнительной полити-

ческой мысли, везде подозревавшей козни и крамолы, и неосторожно возбу-

дил старый вопрос об отношении государя к боярству-вопрос, которого он

не в состоянии был разрешить и которого потому не следовало возбуждать.

Дело" заключалось в исторически сложившемся

ЛЕКЦИЯ XXX

В. О. КЛЮЧЕВСКИЙ

здание, на

противоречии, в несогласии правительственного положения и политичес-

кого настроения боярства с характером власти и политическим самосознани-

ем московского государя. Этот вопрос был неразрешим для московских людей