14. Рассказ «Гамбринус» и цикл «Листригоны

Учебник + лекции + интернет

«Я люблю странное слово «самовидец», - говорил Куприн. Кредо «самовидца» - любовь к жизни, побеждающая замечать и точно описывать красоту бытия, - порождает в конце 1900-х блестящие рассказы и очерки: «Гамбринус», «Изумруд», «Листригоны», «Штабс-капитан Рыбников». К каждому из них применимы слова, которые позже скажет Паустовский о «Гамбринусе»: «Все в этом рассказе было точно, как протокол, и вместе с тем рассказ был гуманен до слез и живописен, как летний вечер на Дерибасовской. … Очевидно, следовало помнить о благородной чувствительности и человечности самого Куприна. Они-то и сообщали этому рассказу черты подлинного большого искусства». Куприн искал героя: его влечет к героическим сюжетам. Считал, что нужно писать о торжестве человека. Для Куприна единственная реальность – быт, отвергнуть быт – отвергнуть все и потерять последнюю опору. «Ему тысячу раз нужно было соваться носом, глазами, головой в то самое, от чего так отказываются наши «слепые музыканты», - писал Чуковский. Для Куприна сфера быта очень широка, она охватывает краски, звуки, запахи мира.

Листригоны (вообще же – племя великанов-людоедов, с которым встретился наш старый-добрый друг Одиссей) - смелые, отважные рыбаки Балаклавы. На примере одноименного цикла особо видно своеобразие «самовидения» мира Куприным-прозаиком и специфика его очерков. В конце 19 века очерк получил блестящее развитие: очерки Гаршина о войне, «Кадетский монастырь» Лескова, сибирские очерки Мамина-Сибиряка, волжские и полесские очерки Короленко, очерки Гиляровского, «По Сибири» и «Остров Сахалин» Чехова.

Несколько очерков Куприна: «События в Севастополе» (о расстреле крейсера «Очаков»), «О том, как я видел Толстого на пароходе «Св. Николай», об армии Юденича и др.

В цикле очерков «Листригоны» нет ни единой цифры, нет размышлений о социально-экономическом положении артелей Черноморья – лишь картины жизни рыбацкого городка: зимний лов белуги, осеннее изобилие садов, щедрый ход кефали, вечера в греческой кофейне под рев ветра с моря. Куприн как «репортер жизни» точно фиксирует цвета, звуки, запахи, детали быта. Вот, например, описание всплеска дельфина: «его мощный бег и все его могучее тело, осеребренное игрою инфузорий, обведенное, точно контуром, миллиардом блесток, похожее на сияющий стеклянный бегущий скелет…».

В цикле применен сходный с монтажом в «Поединке» прием, но более тонкий, близкий модернизму принцип. Текст наполнен точными описаниями, почти стихотворениями в прозе. Эти фрагменты создают стереоскопический эффект «вечного образа» Черноморья.

Герои "Листригонов" совсем не похожи на дочь лесов Олесю, хотя и они - подлинные дети природы. Потомки древних греков веселы, разгульны, любят "нагнать форсу", любопытны, грубы, а порой и жестоки. Общий и отнюдь не идеальный быт вносит свои печальные коррективы. Но он не может пошатнуть воспитанные постоянным общением с природной стихией "равнодушие к ударам судьбы", неиссякаемое трудолюбие, отчаянное мужество и благородство помыслов. Юре Паратино, Ване Андруцуки, Коле Констанди чужды глубокие раздумья, но свойственны поэтичность восприятия, эстетический вкус. Мать-природа и здесь поставила свой знак отличия. Особенное ее влияние ощущается в редком качестве моряков - их чувстве товарищества, взаимопомощи.

"Листригоны" написаны от лица пришлого, но влюбленного в Балаклаву и презирающего ее летних "дачников" повествователя. Его многоаспектное, подвижное и вдумчивое постижение происходящего придает редкую живость очеркам. Восхищенные признания сменяются иронически окрашенным занятным эпизодом, знакомство с отдельной колоритной фигурой - рассказом о нравах городка.

Автор, однако, сознательно многого не договаривает. Гордые покорители морских просторов даны в замкнутой, несколько даже экзотической сфере. Социальные условия обойдены молчанием. Исторические события, которые не могли пройти мимо Балаклавы, лишь упоминаются однажды в полуанекдотическом случае. Увлекшая Куприна область вырвана из контекста действительности. Романтизация очевидна.

Внутренней двойственностью человека Куприн объяснял и социальные явления эпохи. Подспудно, по его подозрению, существующая связь между человеческой душой и общественными событиями раскрыта в рассказе "Гамбринус" (1907).

«Гамбринус» - пивнушка. Скрипач Саша, бедный музыкант, у которого и есть только скрипка да собачка Белочка. Он отправляется на войну, мадам Иванова, буфетчица, заботится о его собачке. Он выжил и вернулся. Во время еврейских погромов ему сначала удается спастись, но погромщики убивают Белочку. Его отправляют в участок по политическому делу. В пивнушке его почти не ждут, почти забыли, он появляется, но в каком виде… То, что не удалось во время войны японцам, удалось своим (сломать человека).

В коротком повествовании писатель нашел художественные принципы для создания большой, многонаселенной картины. Ее пейзажем стал "бойкий портовый город на юге России", с его бытовой спецификой и достопримечательностями. Героями - "матросы разных наций, рыбаки, кочегары, веселые юнги, портовые воры, машинисты, рабочие, лодочники, грузчики, водолазы, контрабандисты". А интерьером, где развивалось основное действие,- маленький пивной кабачок Гамбринус. Временные границы рассказа были раздвинуты на десятилетия, включившие в себя серьезные исторические вехи: англо-бурскую и русско-японскую войны, революцию 1905-1907 гг. Как же уместился в небольшом рассказе столь крупный пласт жизни? Всё и всех Куприн отражает через призму настроений песен и танцев, исполняемых в кабачке талантливым скрипачом-самоучкой Сашкой. Как всегда, писателя интересует душевное состояние на сей раз целой массы людей.

Светлые авторские эмоции вызывает очень многое в посетителях Гамбринуса: их способность к тяжкому труду, любовь к "прелести ежедневного риска", искреннее, ребяческое веселье... Но более всего привлекают общее отвращение к рабству и единение во время исполнения вольнолюбивых мелодий: гимна английской свободы, героической пьесы "Бурский марш" и знаменитой марсельезы. Под звуки гордой музыки сливаются в могучий хор голоса и высокие чувства.

Вот почва, на которой, по мнению Куприна, созревают цветы революции. Ее начало так и освещено - как время "красных флагов и красных цветов на улице, торжествующего напева марсельезы, появления в Гамбринусе студентов, рабочих и... молодых красивых девушек, их речей, полных "пламенной надежды и великой любви".

Человеческий дух парит в чистых высотах. Тут-то и вступает в повествование мрачный мотив. В дни политической реакции, погромов те же люди, которые были "умиленными светом грядущего братства", "шли теперь убивать". Причина еще страшнее действия: в каждом человеке живет "хитрый грязный дьявол", нашептывающий о безнаказанном "любопытстве убийства, сладострастии насилия". Непреодолимые разрушительные импульсы, гнездящиеся где-то в "низинах" человеческой психики, помогают бесчинствовать реакционным властям.

Остро болезненно воспринимал писатель это помрачение рассудка, находя для его разоблачения особенные, обжигающие детали и краски. Но "кровавый грязный бред", безумие насилия считал настолько страшной угрозой самой жизни, что специально этой теме посвятил рассказы "Убийца" (1906), "Бред" (1907). Тем не менее все они донесли и веру Куприна в здоровые, сознательные силы людей. Наиболее ярко это сделано в "Гамбринусе". Сашка, арестованный по навету погромщика и изуродованный в полицейском участке, возвращается сам и возвращает в кабачок музыку. Талант пробуждает угасшие было добрые чувства. Последнюю фразу: "Человека можно искалечить, но искусство все перетерпит и все победит" - можно, думается, отнести и к Сашке, и к благодарным его почитателям.

Финал "Гамбринуса" весьма примечателен. Разгулу кровавой стихии Куприн противопоставил искусство. В статье "О том, как я видел Толстого на пароходе "Св. Николай" (1908) снова прозвучала мысль о единственно приемлемой "власти творческого гения". В обезумевшем мире Куприн поклонялся могучей созидательной энергии художника. Так, видимо, сказалось разочарование в недавних мечтах о близком "дне свободы": преображения жизни в революции не произошло. Немудрено, что обострились критические наблюдения писателя.