22. Художественное своеобразие исторической прозы Мережковского

Роман «Александр I» является второй частью трилогии Д.С. Мережковского «Царство Зверя» (1908-1918) и, как структурное звено столь крупного сверхжанрового образования, имеет многочисленные и до сих пор не исследованные связи с первой частью трилогии (драма «Павел I») и последней ее частью (роман «14 декабря»).

В романе 6 частей, каждая из которых состоит из 5-6-ти глав. Все части связаны единой хронологией. Каждая из частей, помимо собственного времени, имеет и свое пространство, своих героев и одну-две ведущих темы. В жанровом отношении «Александр I» восходит к исторической хронике.

Создатель новаторской в жанровом отношении – историософской – вариации мировоззренческого «романа мысли».

По сравнению с повествовательной техникой трилогии «Христос и Антихрист» в «АI» (опубликован в 1918г.) стилистика претерпела некоторые изменения: относительно более динамичной (из-за перехода к систематическому использованию инверсий) стала фразовая структура, несколько повысился удельный вес идеологического диалога, появились единичные экспрессивные тропы. Прежними оставались интеллектуальные доминанты повествования, подчиненного раскрытию системы авторских представлений религиозно-революционного плана. Оценочная авторитарность и дидактизм проявляется в характеристиках персонажей.

Политизированная доктринальностью соединяется с прежней субъективностью в отношении к историческому материалу, что провоцирует различные упрёки. Роману отказали в достоверности профессиональные историки. Констатировали также однолинейность в изображении основных персонажей, превалирование критических нот в обрисовке Крылова, Карамзина, Жуковского. Там, где присутствовала сложность оценок персонажей, способы создания такой многоаспектности отличались некоторой шаблонностью. Карикатурно изображены отрицательные герои – Аракчеев, Фотия. Исключение составляет, пожалуй, только образ Александра I – «слабого и лукавого» властителя, актёра на троне, и вместе с тем доброго, несчастного, измученного бременем власти и сознающего её роковую неправду человека, сопоставляемого с Жертвенным Агнцем. В иных же случаях подобный приём нередко сводился к настойчивому сопоставлению нравственно сомнительного мировоззрения и положительных человеческих качеств героев (так, Пестель показывается как педант с задатками Наполеона, творец проекта полицейского и уравнительного государства, но любящий брат; Рылеев – властолюбец, цинично приуготовляющий Каховсвого к роли обреченного, который должен будет взять на себя позор цареубийства, - но добрый малый). Столь же однотипным в изображении АI было настойчивое использование оппозиции «личина» - «истинное лицо». Более ощутимой в повествовании становится и печать авторской эмоциональности.

Послепетровская эпоха, по Мережковскому, - эпоха победившего Зверя, Антихриста, внедрившая в государственный механизм общую идею принуждения, насилия и военизированной регламентации. Царство Александра оборачивается Богом без свободы. Правомерность восстания против «царства Зверя» подчёркивается писателем, рисующим даже просвещённых носителей консервативной идеологии в акцентировано сатирических тонах. Предметом художественного анализа становятся не столько необходимость выступления против тирании, сколько движущие импульсы, практические намерения и образ действия участников противоправительственных заговоров, прежде всего декабристов, планы которых обнаруживают, по Мережковскому, разительное сходство с образом действий той власти, с которой они борются. Свобода, вольность без Бога и Бог без свободы – это, по словам Голицына, «две пропасти», которым в системе персонажей соответствуют атеистически настроенные декабристы (Пестель, Рылеев), с одной стороны, и религиозные обскуранты (Фотий). Авторские симпатии принадлежат «религиозной общественности», которую воплощают Валериан Голицын и его единомышленники.

Проблема «права на кровь», неизбежная в любой революции, выдвинута писателем в фокус идейной конструкции трилогии. В романе рефреном проходит мысль – убить во имя спасения Отечества «нельзя и надо». Для большинства героев, участвующий в противоправительственных заговорах, необходимость насилия трагична. Вступающие в его круг несут на себе печать жертвенности (изображение отцеубийца Александра, декабристов, сознающий неподготовленность восстания, чуждость его политической программы народу и солдатам). Хотя героям ведом и «восторг святого разрушения, святого насилия, святого убийства», намерение «преступить кровь», пойти на «кровь во имя Господа» требует сосредоточении всех духовных сил личности. Валериан Голицын, лично знакомый с АI и любивший его дочь, ощущает неспособность стать палачом государя, когда отправляется на встречу с ним в Таганрог. Порядок, оправдывающий насилие во имя святой цели, установлен в конечном счете самим Промыслом: «Пятьдесят миллионов людей в руках сумасшедшего, — разве можно это терпеть? Надо было убить. Никто не виноват, никто не может судить, кроме Бога. Сам Бог устроил так, что убивать надо». Однако порядок этот жесток и несовершенен, как жестоко и несовершенно само земное существование; неслучайно возникают мотивы «святого богоборчества» и безжалостности высших сил.

В конце романа появляются горькие констатации, что «Россия гибнет», соседствуя с предупреждением о взошедшем и «уже незакатном» «кровавом солнце», о том, что страшнее Зверя-тирании может оказаться «Зверь-Народ».

Сделавший отправной точкой своей мысли ключевые антиномии духовной жизни рубежа веков (красота и польза, духовно-созерцательное и жизненное-практическое мироотношение, религиозное и светское понимание культуры и общества, революция социальная и «революция духа»), Мережковский предлагал в большинстве случаев вряд ли способные претендовать на общезначимость способы их снятия. Гуманистическое сознание легко отметить среди его сквозных тем стремление защитить культуру от любых на неё посягательств, антивоенный протест, идеал гармонического мироустройства.

Один из известных журнальных критиков 1910-х гг., Б. Садовский, строит свою статью «Оклеветанные тени» на «разоблачении» художнических приемов Мережковского - исторического романиста; на «уличении» писателя в исторических неточностях и анахронизмах; на обвинениях Мережковского в искажении исторической истины, в пристрастном подходе к «лучшим людям александровского времени». Общую идею романа Садовский трактует чрезвычайно прямолинейно («Идея «Александра I» все та же, давно известная: это развитие его <Мережковского> учения об Антихристе»). Неудачу романиста критик объясняет его рационализмом и «книжностью», а также его чуждостью России.

У С. Мельгунова, историка. роман вызывает «только отрицательное отношение», поскольку в нем, «помимо совершенно неприемлемой с исторической точки зрения его общей концепции, помимо неверности характеристики действующих лиц, вытекающей из предвзятых точек зрения романиста и неправильных приемов пользования теми историческими материалами, которые легли в основу романа, есть неточности, иногда мелочные, но которые совершенно искажают действительность». Говоря об образе Валериана Голицына, С. Мельгунов считает его «проповедником идеи Мережковского: без религии не может быть революции

Практически в то же время другой вдумчивый читатель, А. Блок, предложил совершенно иной, полярный, подход к роману Мережковского - не с «исторической», а с эстетической стороны. Заметив, что в книге «много сырого материала», который «местами не отличается от статей и фельетонов», Блок выразил затем свое читательское впечатление от «Александра I» и от художнической манеры его автора: «Писатель, который никого никогда не любил по-человечески, - а волнует. Брезгливый, рассудочный, недобрый, подозрительный даже к историческим лицам, сам себя повторяет, а тревожит. Скучает безумно, так же, как и его Александр I в кабинете, - а красота местами неслыханная. Вкус утончился до последней степени: то позволяет себе явную безвкусицу, дурную аллегорию, то выбирает до бесконечности, оставляя себе на любование от женщины - вздох, от декабриста - эполет, от Александра - ямочку на подбородке - и довольно». Эту линию в изучении романа 1911 года не продолжил никто из современников писателя.

Среди устойчивых представлений о романе «Александр I», сложившихся в первой четверти XX в., выделим следующие: 1) «Александр» видится критикам исторической компиляцией, более или менее искусной; 2) авторская концепция декабристского движения и отношений декабристов и императора признается неубедительной, тенденциозной; 3) Мережковскому отказывают в творческом воображении, в способности создавать «живые» образы.

В раскрытии судеб двух главных героев романа Мережковский обращается к архетипу умирающего и воскресающего бога, но приводит Александра и В. Голицына к противоположным жизненным итогам. В центре аксиологии обоих героев стоят понятия «Христос», «свобода» и «власть» («Все цари земные слагают венцы свои у ног единого царя Христа небесного»). «Ложное» их понимание Александром и составляет во многом его жизненную драму и обусловливает его трагический жизненный финал.

Сюжет Александра I в романе может быть описан как путь властителя к смерти, при этом смерть мистически понимается героем и его создателем как «последнее освобождение». Смерть императора имеет и символический смысл. Александр I в трактовке Мережковского - та жертва, которою (в плане «личном») должна искупиться смерть отца - Павла I, а в плане «политическом» - «вина» самодержавной власти перед интеллигенцией и народом (деспотизм и аракчеевщина вместо освобождения, власть кесаря вместо власти Христа). На третьем уровне - «сверхисторическом» - смерть Александра является очередным повторением в рамках земной истории сакрального сюжета -принесения Богом-Отцом Сына в жертву за грехи человеческого рода.

Сюжет В. Голицына выстраивается Д.С. Мережковским как путь обретения истинного знания, который состоит в признании того, что «дело» заговорщиков - восстание на царя- «помазанника Божьего» - в целях установления религиозно понятой свободы («Царства Божия на земле как на небе») оправдано «свыше» и исторически неизбежно. Основные сферы, к которым устремлены интересы В. Голицына, замыкаются в основном в триаде Политика - Религия - Эрос. Их синтеза герой в романе не достигает, поскольку первым двум ценностям он приносит в жертву любовь к женщине, «убивая» своими разговорами Софью. Именно с ее смертью связана и духовная смерть В. Голицына, который «воскресает» лишь после того, как Софья явилась ему в видении и, подтвердив из иного мира правоту заговорщиков, наделила его вещим знанием.

В структуре романа В. Голицын выполняет функцию героя-«медиатора», связующего различные сферы («фрагменты») общероманной картины мира жизни александровской эпохи: петербургской аристократии (Нарышкины) и бюрократии (А. Аракчеев) - еретических сект и различных религиозных конфессий (хлыстовство, иудаизм, католицизм) - народа - тайных обществ (Северного и Южного). Жизнь последних воссоздана в «Александре I» через восприятие князя Голицына, является фактом его духовной биографии.

Тема декабризма включает в себя несколько аспектов (кратологический, литературной романтики, «слова и дела») и строится Мережковским на ряде лейтмотивов: обновления (детства и весны), радости, игры и др. Декабристская тема в романе завершается утверждением святости дела борьбы за свободу.

В хронотопе «Александра I» пространственные отношения доминируют над временными, что связано с широтой и многообразием изображения различных сфер александровской эпохи: придворной жизни, народного быта, деятельности тайных обществ. Художественное пространство романа во многом строится на оппозиции «столица (Петербург) - провинция (юго-западные губернии и Таганрог)». В «петербургских» частях романа Д. Мережковский создает «миф Петербурга», который основывается на лейтмотивах смерти/конца, двойственности/призрачности, регулярности/ однообразия. Сакральной точкой петербургского пространства является в романе Медный Всадник. В «Александре I» есть несколько случаев, когда автор рисует в снах и видениях своих героев «прорывы» в инопространство. Особым, многофункциональным типом замкнутого пространства в романе является интерьер и, как его частное выражение, кабинет героя (приемная А. Голицына, кабинет Аракчеева, кабинет Александра I), который имеет характерологическое и символическое значение.

Художественное время романа «Александр I» сочетает черты двух типов - времени исторического романа-хроники и времени психологического романа, которые символизируются и мифологизируются автором. При точной датировке важнейших событий романа историческое время имеет символический смысл. Символизация и мифологизация времени существует прежде всего в сознании императора Александра; с его образом связаны в романе довольно редкие модели «остановленного» и «обратимого» времени. Художественная хронология романа основана на реально-историческом времени, однако событиям придается символический смысл, при этом указывается на иное — сверхисторическое - пространство и время.

Ряд особенностей: 1) преобладание темы основного героя романа (две трети объема книги относится к императору Александру и его окружению, и только одна треть описывает Северное и Южное тайные общества); 2) между государем и политическим заговорщиками существует, в изображении Мережковского, немало скрытых точек соприкосновения; 3) роман строится на параллельном развитии двух сюжетных линий - императора Александра I и князя Валериана Михайловича Голицына. Два этих сюжета раскрывают авторскую концепцию, ядром которой может быть назван вопрос об отношениях самодержавной власти и интеллигенции, о религиозном (по Мережковскому) смысле их конфронтации.