32. Судьба России в лирике а.Блока 1910х годов

В письме к К.С. Станиславскому от 9 декабря 1908 г. Блок писал, что теме России он посвятил жизнь, что эта тема есть "первейший вопрос, самый жизненный, самый реальный"'.

В контексте этой темы поэт воспринимал и проблемы взаимоотношений народа и интеллигенции. В 1907 г. началась его переписка с олонецким старообрядцем, близким к сектантским движениям поэтом Н. Клюевым, в письмах которого он услышал укор себе как представителю дворянского сословия и интеллигенции за равнодушие к судьбе народа. Мысли и цитаты из клюевских писем Блок включил и в драматическую поэму 1908 г. "Песня Судьбы", и в статью "Литературные итоги 1907 года". Эти же мысли в статье "Народ и интеллигенция". Станиславскому же Блок изложил свою концепцию национального самосознания, своего возврата к славянофильству, но без православия и самодержавия. Он не склонен был и связывать миссию России с судьбами славянского мира в целом, со славянством. Россия воспринималась им как нечто самоценное и исключительное.

Тема России в творчестве Блока претерпела довольно сложные метаморфозы. Уже в "Стихах о Прекрасной Даме" Блок создал образ пространства, в котором России как таковой еще не было. В "Распутьях" символистские условные образы вроде "чародейного и редкого" тумана исподволь уступали место прозаическим: "Далеко запевает петух", "Потемнели ольховые ветки, / За рекой огонек замигал", печальные поля, серые сучья и т.д.

С "Пузырями земли" в лирику Блока вошел образ России-мифа, которому сопутствовала пантеистическая, дохристианская мистика. Блок писал о полевом Христе как Боге для всякой твари — и человека, и нежити: болотных чертенят, карликов, русалки, нимфы... Потому в его лирике чертик "лобызает подножия" Христа, а болотный попик всех любит и за всех молится. Идея единства всего сущего и чувствующего стала центральной в понимании России. В поэме "Двенадцать" образ России уже будет представлен как расколотый, враждующий мир. Даже печаль в "Пузырях земли" не являлась антонимом радости. Поэт создал соединившие в себе противоположные понятия образы: "улыбалась печаль", "В печальном веселье встречаю весну".

В 1900-х гг. среди образов поэта появились образы крестьян, матросов, рабочих. Январские события 1905 г. стали причиной появления в лирике Блока образа революционного народа. Так, в стихотворении "Шли на приступ. Прямо в грудь..." прозвучал мотив крови, "дали кровавой".

Блок искал свой образ России. В итоге в блоковском творчестве оформилось представление о России многоликой — народной, кроткой, разбойной, эпической, интимной, устремленной, постепному бескрайней, вольной... В блоковском ощущении России выразились традиции русской литературы предыдущего века, прежде всего Пушкина, Лермонтова, Гоголя, Тютчева. Блок, восприняв от предшественников лирическую, интимную трактовку темы России, интерпретировал пушкинские и гоголевские образы "разгулья удалого" и тоски, тройки, дороги, неведомых равнин, лермонтовские образы "разливов рек", "печальных деревень". Так, в блоковских мотивах иззаботившейся России "серых изб" с ее "разбойной красой", острожной тоской ямщика ("Россия", 1908) или в "Буду слушать голос Руси пьяной, / Отдыхать под крышей кабака" ("Осенняя воля", 1905) слышен отзвук лермонтовской "странной любви" к отчизне: лирический герой "Родины", принимая Россию покрытых соломой изб, взирал "На пляску с топаньем и свистом / Под говор пьяных мужичков", что в свою очередь воспринимается как реминисценция из "Путешествия Онегина", где Пушкин показал и крестьянскую родину: "Перед гумном соломы кучи", "Да пьяный топот трепака / Перед порогом кабака". Блоку близка концепция Тютчева — "Умом Россию не понять", его вера во "всемирную судьбу" родины, о которой пророчил и Гоголь в одиннадцатой главе "Мертвых душ".

В 1908 г. Блок создал цикл из пяти стихотворений "На поле Куликовом", который сопроводил примечанием о том, что Куликовская битва — символ русской истории, разгадка которого впереди. Мысль об исторической связи Куликовской битвы и современности была высказана и в статье "Народ и интеллигенция": "Над городами стоит гул, какой стоял над татарским станом в ночь перед Куликовской битвой, как говорит сказание"; татарский стан сравнивался в статье Блока с современной интеллигенцией, ее "торопливым брожением" и "сменой боевых знамен", стан Дмитрия Донского — с состоянием народа начала XX в., когда под внешней тишиной скрывались трагедии.

Отразившаяся в цикле блоковская концепция судьбы России во многом схожа с пушкинским восприятием родины: в бескрайности степей, в "тоске безбрежной", в "долгом пути", в вечном преодолении исторических испытаний выражена идея бесконечной устремленности России вперед.

России суждено, по Блоку, вечно пребывать в непокое, в состоянии преодоления, боя. Потому символом России является мчащаяся степная кобылица: "И вечный бой! Покой нам только снится / Сквозь кровь и пыль... / Летит, летит степная кобылица / И мнет ковыль..." Символом связи времен и вечной, протяженной во времени тревоги служит образ лебедей: "За Непрядвой лебеди кричали, / И опять, опять они кричат..." Заключительному стихотворению "Опять над полем Куликовым..." был предпослан эпиграф из стихотворения Вл. Соловьева "Дракон": "И мглою бед неотразимых / Грядущий день заволокло", — в котором выразилась блоковская тема всевременности трагедий и побед России. Россия Блока — вечная и во времени нерасчленимая, поэтому лирический герой — современник двух эпох, он переживает тревожный канун Куликовской битвы и канун "диких страстей", сечи, "высоких и мятежных дней" XX в.

Развитию мотива российского непокоя способствуют образный ряд стихотворений, а также фонетика, ритм, интонация стиха. В "Река раскинулась. Течет, грустит лениво..." образу ленивой реки соответствует протяженный поток гласных. Вторая строфа, ломая спокойную интонацию, начинается со звонкого возгласа "О, Русь моя!" и вводит в стихотворение мотив пути. Четвертая строфа начинается с коротких фраз, которые придают ритму стихотворения стремительность, а эмоциональному наполнению — ощущение тревоги: "Пусть ночь. Домчимся. Озарим кострами / Степную даль". Далее в художественную систему введен образ движения — степной кобылицы. Седьмая, заключительная, строфа раскрывает тему трагедий и их преодолений: "Закат в крови! Из сердца кровь струится! / Плачь, сердце, плачь... / Покоя нет! Степная кобылица / Несется вскачь!"

Судьба России хранима Богоматерью. Ее нерукотворный лик — на щите воина. Ее голос — "в криках лебедей". Она присутствует "в темном поле". Таким образом, "вечный бой" России, вечный непокой в сердце, воинственность русских рассматриваются Блоком как святая миссия. Лирический герой, его друг, русские полки, противостоящие "поганой орде", выполняют "святое дело".

Россия Блока воплощает в себе женское начало. Так, в стихотворении "Россия" родина — образ женственности: "А ты все та же — лес, да поле, / Да плат узорный до бровей...". В стихотворении "Русь" (1906) лирический герой воспринимал родину как женщину: "Ты и во сне необычайна. / Твоей одежды не коснусь". В стихотворении "В густой траве пропадешь с головой..." (1907) родина опять же предстала в образе женщины: «Обнимет рукой, оплетет косой / И, статная, скажет: "Здравствуй, князь"». В первом стихотворении цикла "На поле Куликовом" поэт обращался к России: "О, Русь моя! Жена моя!" В "Осеннем дне" (1909) лирический герой говорил нищей стране: "О, бедная моя жена". В стихотворении "На железной дороге" (1910) Россия ассоциировалась с образом девушки "в цветном платке, на косы брошенном".

Тема женственности в философском восприятии России достаточно традиционна; она выразилась в работах славянофилов, была развита в концепциях философов Серебряного века — Вл. Соловьева, В. Розанова, Н. Бердяева. В сознании Блока эта тради¬ция усугубилась отношением к женскому началу как спасительному, как к противоядию катастрофичности мира. Россия для Блока — избранница, будь она богомольной невестой или обладательницей "разбойной красы".

Сопричастный судьбе родины лирический герой блоковской поэзии переживает периоды отчаяния и возрождения.

Мотивы обретения гражданских, демократических идеалов все определенней звучали в творчестве Блока. Лирический герой третьей книги стихов (1907—1916) был требователен к себе, в нем росла неудовлетворенность своей жизнью, что выразилось в теме праздности души и ее ответственности.

В ранней лирике Блока время отождествлялось с вечностью; теперь в его поэзии выразились мысли о самоценности моментов. Тема стихотворения "Я пригвожден к трактирной стойке..." (1908) — невозвратность мгновений, ностальгия по промчавшемуся счас¬тью: оно на тройке "в сребристый дым унесено", потонуло "в снегу времен, в дали веков". Мотивы динамичности промелькнувшей жизни выразились в характерных художественных деталях: звук бубенчиков, "сребристый дым", тройка "искры мечет" и т.д. Счастье изменчиво, вслед за ним в судьбе лирического героя последовал период апатии, безволия: "Я пьян давно. Мне все — равно". Антитеза состояний радости и апатии выражена в противопоставлении фонетических рядов, звонкие звуки образов "сребристый", "унесено", "в снегу", "искры", "сбруя золотая" контрастируют с глухими: "А ты, душа... душа глухая... / Пьяным пьяна... пьяным пьяна..." Для создания динамического образа счастья использованы глаголы движения: "унесено", "летит", "захлестнуло", "мечет"; статический образ уныния выражен безглагольными фразами.

В лирике 1909 г. прозвучало раскаяние лирического героя в том, что юность прошла как "дикий танец масок и обличий", в заемных, неподлинных идеях и страстях ("В чужих зеркалах отражался / И женщин чужих целовал"). Наряду с апатией и раскаянием в творчестве Блока выразилось и стремление обрести жизненную силу, иные духовные опоры. Во многом эти изменения были обусловлены впечатлениями Блока от его поездки в Италию в 1909 г. Искусство Италии, каким увидел его Блок, запечатлело "мимолетные мелочи", мгновения вечности, что стало темой "Итальянских стихов".

В 1913 г. современная жизнь страны представилась поэту нелепицей. Он пытался вернуть своему состоянию "мужественную волю", "творческую волю", о чем записал в дневнике: "Завоевать хотя бы небольшое пространство воздуха, которым дышишь по своей воле...", "Совесть как мучит! Господи, дай силы, помоги мне". Несозвучие поэта с эпохой, неоправдавшиеся надежды на гармонию души поэта и музыки эпохи воспринимались им как трагедия.

Не менее трагичным было и блоковское ощущение российской современности как безвременья. В стихотворении "Художник" (1913) прошлое "страстно глядится в грядущее", минуя настоящее. Мировая скука, став приметой времени, обрекла поэта на творческую неудовлетворенность. По-своему интерпретировалась теперь и тема поэта и толпы: поэт поет в угоду толпе, без вдохновения ("Крылья подрезаны, песни заучены"). Лирический герой, стремясь преодолеть "скуку смертную", силится прозреть новое; однако очертания его неопределенны: то ли "ангел летит", то ли песню поют "сирины райские", то ли осыпается яблоневый цвет, "с моря ли вихрь"...

Один из мотивов стихотворения — обреченность новых, "неизведанных сил" и творческая обреченность поэта: его разум убивает душу. В художественную систему стихотворения Блок ввел трагический символ поэтического творчества: в клетку заключена "летевшая душу спасти" птица, теперь она "обруч качает, поет на окне".

Однако блоковскому ощущению жизни не был свойствен декаданс. Стихотворение цикла "Ямбы" "О, я хочу безумно жить..." (1914) свидетельствует о вере поэта в собственные силы. Он желает жить заботами эпохи. Теперь он не только певец спасительного женского начала, будь то Прекрасная Дама, Незнакомка, Снежная маска, Фаина, Кармен. Задача поэзии: "Все сущее — увековечить, / Безличное — вочеловечить, / Несбывшееся — воплотить". Мы видим, что лирический герой, проживая свою трилогию вочеловечения, в состоянии жить в созвучии со своим временем, взять на себя ответственность за происходящее. В его поэзии нет романтического отстранения от мирской суеты, а "жизни сон тяжелый" не является для него бременем. В цикл "Ямбы" вошло и стихотворение "Земное сердце стынет вновь..." (1914), в котором покою, "красивым уютам" противопоставлены любовь лирического героя к людям, активное вторжение в жизнь, готовность к самопожертвованию: "Но стужу я встречаю грудью", "Нет! Лучше сгинуть в стуже лютой!" Написанное в жанре стансов с характерными для каждого станса четырьмя стихами, четырехстопным ямбом, строфической замкнутостью, оно выразило гражданскую версию темы о роли поэта и поэзии, в которой патетика, пафос соединены с драматическим, конфликтным настроением. Поэт с гневом готов читать в глазах людей "печать забвенья, иль избранья", но он же испытывает к ним "неразделенную любовь", что отличает блоковское решение темы поэта и толпы от ее трактовок Пушкиным в стихотворениях "Поэту", "Поэт и толпа" и Лермонтовым в "Пророке". Цикл "Ямбы" запечатлел лирического героя как человека, которого он в одном из писем к Андрею Белому назвал "общественным", "мужественно глядящим в лицо миру... ценою утраты части души". Эту же мысль об антитезе общественного и личного он выразил в поэме "Соловьиный сад" (1915).

​33. Художественное своеобразие лирики Андрея Белого

Творчество Белого (Борис Николаевич Бугаев (1880-1934)) было беспрерывным поиском форм и конструкций, которые адекватно передавали бы позднее сформулированную на языке физики антиномию хаоса и порядка. Установка еще со времен его долитературного периода творчества на ритмосмысл и звукосмысл сохранится до конца (включая поэму о звуке «Глоссалолия» 1917). Ранние опыты Белого – четыре «симфонии» («Северная» 1900, «Драматическая» 1902, «Возврат» 1905 и «Кубок метелей» 1908)- попытка синтеза приемов поэзии, прозы, изобразительных искусств, пантомимы и кино на базе музыки. «В музыке наиболее удачно выражаются волнения вечности» - писал Белый.

В 1904 г. Выпускает сборник стихов «Золото в лазури». В нем преобладают те же мотивы и настроения, что и в симфониях, сходные цвета и метафоры. Задачей сборника было передать настроение московского кружка соловьевцев, называвших себя «аргонавтами» и охваченных предчувствием грядущей «зари». Они пытались возродить орфизм (Брюсов писал: «Если до сих пор обычным символом поэзии был образ слепца Гомера, то тогда его придется заменить образом провидца Орфея»). Создание «братства аргонавтов» (1903) Белым вместе с Эллисом , С. Соловьевым и А, Петровским было попыткой преобразовать методы художественного творчества в жизнетворчество на основе воскрешение мистериальных путей инициации, память о которых сохраняется в традиции эзотерики духовных наук. Попытка таких «рекострукций» отражается в мотивах стихотворений «Золотое руно», «солнце», «Закаты», «Душа мира», в то время как стихи цикла «Вечный зов», да и разделы «Прежде и теперь», «Багряница в терниях» выявляют ироничность любых воплощений «довременных подлинников» в нашем мире. Из-за этого иронически окрашенными преподносятся самые ценные для автора образы, в результаты чего насмешка и вера, гротеск и поэтический пафос в мире творений Белого оказываются нераздельны. Акцент на таких символах, как солнце, небо, заря, знаменующих обычно обращени к сфере идеального, сопровождается разработкой метафизики света. Каждый цвет, согласно интерпретации Белого, сопряжен с соответствующей группо смыслов, с соответствующими мыслительными, психическими и предметно-бытовыми сферами бытия. Так объясняет он название сборника: «Золото и лазурь» - иконопсные краски Софии; Она опускается с неба на землю, перенося свое золото и лазурь к нам, сюда…» Первая книга стихов необыкновенно богата красками (Белый называл себя тогда пленеристом и закатологом). Для «красного» там есть понятия «пурпурный», «багряный», «пламенный», «огнистый», «алый», «пунцовый», «червонный», преобразовывающиеся в сложные эпитеты вроде «красно-золотой». С сборнике эпитеты типа «огневеющий», «голубеющий» передают не состояние, а процесс. Установка Белого на передачу не статики, а динамики. Близость к стилистике модерна – обилие цветовых эффектов, построенный на сравнениях с драгоценными камнями и тканями. Игра стилизованными мифологическими образами метаморфозы и гротескного совмещения противоположностей – кентавр, фавны, наяды. Мотив арлекинады жизни, как и у Блока и Кузмина. Многообразные модификации масок шута, паяца, арлекина, клоуна, как знаки альтер-эго поэта, дополненные русскими вариантами – петрушки, скомороха и даже юродивого, чаще всего ассоциируемого с Христом. Полюса шутовства и юродства Христа не разграничиваются четко как в православной традиции, хотя и разводятся – шут-скоморох-арлекин-безумец-дурак выступает у Белого как опасный двойник Христа (или юродивого). Личины шута порождают у Белого проблемы «невоскресшего Христа», дже-Христа, а следовательно необходимость определить и свою сущность, поэта (кто я?), чтобы избежать «последнего обмана» «космического прельщения». Это сформулировалось уже в «пришедшем», продолжилось в лирическом отрывке «Аргонавты» и в стихотворении «Жертва вечерняя» (1903).

«Золото в лазури» не отличается таким смелым экспериментаторством в области жанровой структуры, как «симфонии», но в них есть другие существенные для русской литерытуры поиски. Это «лирические отрывки» («волосатик», «Ревун») – опыты варьирования традиции «стихотворений в прозе». Ы ряде стихов Белый движется к дальнейшему преобразованию дольника, что графически выражается в расщеплении традиционных форм строфического построения стиха. Разбивая привычный стиховой строй, Белый располагает стихотворные строки соответственно интонации и отказывается – временами – от заглавной буквы а начале стиховой строки. Позднее эта техника была развита Маяковским.

Следующие две книги стихов Белого – «Пепел» и «Урна» (1909) характерны для развития младших символистов. Проблема соотносимости хаоса и порядка, тени и света преобразовалась здесь в более непосредственные размышления над судьбой России, символизируемой через ее основные отношения (город-деревня, железная дорога и паутина пространства безумия). Главное настроение книги «Пепел», сменившей золотолазурный лейт-тон предыдущей книги стихов на пепельный, автор сам охарактеризовал как «целое беспредметное пространство, и в нем оскудевающий центр России. Капитализм еще не создал центров-городов как на Западе, но уже разлагает сельскую общину. Овраги с бурьянами живой символ разрушения и смерти патриархального быта. Эта смерть и это разрушение широкой волной подмывают села, усадьбы, в а городах вырастает бред капиталистической культуры. Лейтмотив сборника – невольный пессимизм от взгляда на современную России. О характерном для сборника стихотворении «Успокоение» Белый писал, что: «Я» в моих усилиях и чаяниях замер средь камер сумасшедшего дома». Книга посвящена памяти Некрасова – вне йозутимы традиции поэзии, ориентация на интонации народных песен. «Веселье на Руси» (1906) выразительно передает интонацию залихватской песни, сопровождающий жест и пляску. Выбор «демократической» тематики не означал отказа от символизма7 В предисловии к книге «Пепел» Белый сформулировал эстетическое кредо тех лет: «Да, и жемчужные зори, и кабаки, и буржуазная келья, и надзвездная высота, и страдания пролетария – все это объекты художественного творчества. Жемчужная заря не выше кабака, потому что и то, и другое – символы некоей реальности… Своеобразное соединение художественного переживания с внутренним велением долга определяет путь художника, создает из него символиста». «Пепел» оказался вехой на пути Белого к офомрлению символизма нового типа – того символизма, который не только допускает, то и требует свободы охвата полюсов кулютуры, возвышенного и тривиального или низменного. В полном соответсвии с этой концепцией «антинормативности» стихи «Пепла» представляют читателю конгломерат «авторских» голосов-масок: и странник, и «полевой пророк», но и каторжник, убийца, игрок, висельник. Есть стихи, написанные от лица женщины и даже мертвеца («Хулиганская песенка» 1906). В стихотворении «Утро» - маска обитеталь сумасшедшего дома, вообразивший себя Христом. Белый включает предельно разнородные языковые пласты в одно, вплоть до литературных, фольклорных, деревенских и городских форм. Цитаты из Некрасовы представляют собой обыгрывание особенно известных его текстом («коробейники», «Огородник») – это тоже традиция скоморошьих перепевов. Поэтика «Пепла» выразила устремление Белого к тотальному разрушению канонических структур, равно как и самого механизма канонизации с его претензией на роль основного принципа организации культуры. В сборнике «Урна», примыкающему к «Пеплу» (стихи того же времени) представляет собой новый поиск – попытка создание философской лирики в обновленной традиции Пушкина, Баратынского, Тютчева через призму манеры Брюсова. Тема этого сборника – философия, всесторонне излучавшаяся Белым. При этом здесь играючи сопрягается философские категории и бытовой жест, создавая атмосферу безудержно комического (стихи раздела «Философическая грусть»). Макроструктура сборника имитирует кольцевое – точнее спиралеобразное – строение, тк сборник открывается и замыкается рядом посвящений. Но посвящение зачина к Брюсову акцентируют мотив разуверений и прощания в былым, то посвящение концовки к Л. Толстому, С. Соловьеву и Э. Метнеру обращают к надеждам.