41. Основные черты и мотивы поэзии Иннокентия Анненского (1855 -1909)

И. Ф. Анненский – поэт, драматург, переводчик, критик. Его творчество оказало огромное влияние на гигантов времени – Пастернака, Блока, Брюсова, Ахматову (у нее есть подражания ему, стихи так и названы – и действительно очень похоже, Ахматова тонко цепляла стилистику), Маяковского, - своими экспериментами и поисками ритмов и поэтического слова. Символисты считали его зачинателем новой русской поэзии. На него же, как на филолога-классика, очень повлияли занятия античной культурой, особенно древнегреческой. С этим связан пласт его творчества, нашей программой не затронутой. Но просто знайте.

Он был чуткой и ранимой натурой, с отличием окончил Петербургский университет, был награжден Пушкинской медалью Академии наук.

Его творчество может быть определено как явление предсимволизма, потому что сам он бы шире символистской школы. По своему пафосу оно близко поэзии Случевского и Фета. Он начал творческий путь с традиционных поэтических форм, он прошел через увлечение французскими «проклятыми поэтами» и парнасцами, соприкасаясь в некоторых тенденциях с Бальмонтом и Сологубом, он во многом опередил свое время. Из его творчества после черпали поэтическую образность, ритмику, словарь вышеупомянутые «гиганты».

Творческая судьба его любопытна. До 1900-х его имя в литературе почти не было известно. Известность он приобрел лишь в последний год своей жизни. Он выпустил всего два сборника стихов : «Тихие песни» - под псевдонимом «Ник. Т-о» в 1904 году (хотя написаны стихи сборника в 80-90-х годах) и «Кипарисовый ларец» - 1910 год, посмертно.

Брюсов сравнивал его с Верленом: «Манера письма А. резко импрессионистична…он все изображает таким, каким ему это кажется, притом кажется именно в данный миг». Действительно, в истории русской литературы только его можно назвать последовательным поэтом и критиком-импрессионистом.

Его литературное наследие невелико, но разнообразно. И для ист. лит-ры он прежде всего поэт-лирик.

Мотивы лирики: замкнуты в сфере настроений одиночества, тоски бытия, фатальности самой ситуации человека на земле с его кратким расцветом. Поэтому в стихах часты образы увядания, сумерек, закатов. Его душа тоскует по красоте (по выражению Блока). Смятенное восприятие реальности сочеталось у него с абстрактно-трагическим восприятием бытия вообще. Ему характерно противостояние мечты и обывательской прозы быта, которая напоминает нечто призрачное и кошмарное. Такой контраст формирует стилевую систему поэта, в которой поэтически-изысканное соседствует с нарочитыми прозаизмами.

Его лирический герой – человек реального мира. Личное переживание лишено экстатического и мистического пафоса. Он болеет душой из-за социального неравенства, «драмы попранных жизней», однако революционный путь не оправдывает.

Он был далек от самоцельных экспериментов над стихом и языком, однако его стих имел особенность, отличавшую его от символистов: сочетание в словаре и синтаксисе повышенно-эмоционального и подчеркнуто-прозаического, разговорного тона. Сквозь частное у него всегда просвечивает общее (это воспринято Ахматовой).

Его поэзии свойственна камерная утонченность, замкнутость в личной психологической теме. Это поэзия намека, недоговоренности. НО нет намеков на двоемирие, нет двуплановости. Он просто фиксирует мгновенные ощущения жизни, душевные движения человека.

«Трилистники»: вероятно, сама структура навеяна А. де Ренье с его «Черным трилисником» - циклом лирической прозы. Триптихи и диптихи есть и в эссеистике А.

Любовь в его лирике обычно «недопетое», подавленое, томительно-безысходное или «неузнанное» чувство. Он запечатлел в лирике много любовных драм. Он сам считал, что суть его лиризма в сознании невозможности счастья.

Стихов с общественной темой у него немного. И в них все та же антитеза мечты о красоте и неприглядной реальности. Вершиной разработки этой темы у А. считается стихотворение «Старые эстонки», отклик на революционные события 1905 года в Эстонии, выразив свой протест против казней революционеров и правительственной реакии.

Он был и талантливым критиком-импрессионистом. Его критические статьи собраны в двух «Книгах отражений» (1906, 1908). В них он пытался вскрыть психологию творчества автора, особенности его духовной жизни, передавал личное впечатление от произведения. Там более явно выразились демократические взгляды писателя, его мнение о том, что искусство имеет социальное значение. Он стремился понять и показать общественный смысл и значение произведения (статьи о Горьком, Гоголе, Л. Толстом, Достоевском). В основе лежала этика сострадания, опиравшаяся на Достоевского.

К концу жизни символизм видится А. как школа, исчерпавшая свое развитие. Историко-литературное ее значение он видел только в том, что она подарила обществу Бальмонта и Блока.

42-44. Художественное своеобразие лирики Н. Гумилева

Поэзия Гумилева, испытывая притяжение других творческий систем, в то же время обладает вполне отчетливо обозначенной и никем не повторенной линией внутреннего развития.

Влияние Ницше: За постоянным цитированием текстов немецкого философа в стихотворениях прослеживается и следование наиболее общей схеме его теории исторического развития человечества, согласно которой современный человек есть лишь ступень на пути к сверхчеловеку. Желание увидеть историю как неуклонное движение больших человеческих масс, определяемое не божественной волей, а заложенное в самом человечестве потенциями, для Гумилева было чрезвычайно важно.

В ранней поэзии Гумилева очень много упоминаний магического делания и его субъектов. Магия и поэзия переплетаются, чтобы восстановить космический порядок.

«Капитаны» - романтизированное изображение капитанов (название взято из книги Киплинга). Стремление показать два одновременно существующих пространства, где явно доминирующим становится второе, потустороннее, встреча с которым происходит лишь в редкие и особо отмеченные моменты здешнего бытия. Второе стихотворение переносит читателя в мир первооткрывателей, «Паладинов Зеленого Храма» - от «первых людей на первом плату» до Кука и Лаперуза, и поныне верящих в то, что «наш мир не открыт до конца». На этом фоне третье стихотворение воспринимается как мимолетное отступление в мир бытового поведения «веселых матросов» и служит к переходом к последнему и, очевидно, главному стихотворению, где герои цикла предстают в совершенно ином качестве. Современные капитаны и их матросы обуреваемы уже другим чувством:

Их вечно мучил голос внутренний

Слепым предвестием печали.

Внешнее объяснение этой тоски дано более или менее реальное, в соответствии с древней легендой о Летучем Голландце, который прямо упоминается в стихотворении. Но некоторые особенности описания заставляют думать, что речь идет не просто о легенде, а о чем-то ином, более для Гумилева значительном. Вспомним начало стихотворения:

Но в мире есть иные области

Луной мучительно томимы.

Для высшей силы, высшей доблести

Они навеки недостижимы.

Мир, где «летит скачками резкими Корабль Летучего Голландца» - мир иной, наделенный совсем особыми чертами и характеристиками. Под мучительной луной скитается не просто капитан, герой один из трех стихотворений, а капитан «с ликом Каина», недоступной никакой высшей силе и доблести, возможной в нашем мире. И для обитателей нашего, реального мира появление призрачного корабля не только предвещает катастрофу, но и заставляет тосковать по тому пути, который возможен для его капитана и пока что невозможен для капитана из реального мира.

Связь Гумилева с “парнасцами”: традиционно связываемые с парнасцами черты – отсутвие традиционного лирического переживания, тщательное совершенствование внешней формы, преимущественно традиционной, стремление к холодной описательности – существуют в поэзии Гумилева в весьма преображенном виде. Статуарность никогда не была характерной для Гумилева, опистаельность в подавляющем большинстве случаев уступала место динамике. В том напряженном усвоении парнассизма и французского символизма, которое было характерно для русской поэзии рубежа веков, Гумилев был лишь учеником, если не эпигоном Брюсова в его неоклассических устремлениях, но внутренне его стихи были исполнены страсти и клокочущих переживаний, в том числе и откровенно мистических, на которые его учитель способен не был. Поэтому и парнассизм Гумилева вряд ли может быть определен как что-либо более значительное, чем некоторое время существовавшее у него стремление к внешнему блеску формы, вскоре отодвинутой на задний план осознанием необходимости органического единства поэтического произведения.

В ходе своего духовного развития Гемилев пришел к тем принципам претворения действительности к поэзию, которые описаны наиболее полно применительно к поздним Ахматовой и Мандельштама и получили именование “русской семантической поэтики, где гетерогенные элементы текста, разные тексты, разные жанры (поэзия и проза), творчество и жизнь, все они и судьба – все скреплялось единым стержнем смысла, призванного восстановить соотносимость истории и человека. В книге стихотворений “Колчан” Гумилев еще находится на пути к этой поэтике. Приходит к ней он позднее - книгах “Костер” и “Огненный столп”.

Сихотворение “Память”:

Центром стихотворения являются стих : Мы меняем души, не тела”. Жважды посторенная в порвой и последней строфе. Память, осуществленная и представленная в человеческом обличье, знакомит нынешнюю душу с теми ее предшественницами, которые прежде обитали в этом самом человеческом теле.

Традиционная теория метемпсихоза: “в жизни человеческий Дух является повторением себя самого с плодами своих переживаний в прошлых воплощениях. И эта жизнь есть как бы повторение прошлой жизни, и она приносит с собой то, что свершило для себя “духовное я” в предыдущей жизни”. Стихотворении присутсвует и любовная линия, однако она была вытеснена в черновики.

Здесь есть и тема смерти. Только если в стихотворении “Заблюдившийся трамвае” смерть предстает как окончательная и бесповоротная, тогда как в “памяти” она преодолевается сразу несколькими способами: во-первых” массонским путем – построение Соломонова храма, который одновременно оказывается “Новым Иерусалимом На полях моей родной страны”, а во-вторых – вписыванием своей судьбы в природный космос, где символизирующие смерть души странный ветер и страшный свет переносят “Я” в сад “ослепительных планет”, а сама Смерть предстает в образе неведомого путника, который может пониматься и как Христос, и как Заратустра, и как Солнце, и как нечто вовсе иное, не определенное словами. В любом случае, несмотря на отчаяние умирающей души, остается память, которая проведет следующую душу, вселившуюся в это же тело, через все предыдущие воплощения. Тема Памяти как “глубоко нравственное начало, противостоящего беспамятству, забвению и хаосу как основе творчества, веры и верности”. В Художественном мире Гумилева Память приобретает значение по видимости еще большее: она является единственной путеводительницею душ по сверхчувственному миру, где телостановится ареной последовательного чередования различных воплощений “Я” , - но на деле она ведет так же жизнь “Я” и через внешний хаос, и через сверхчувственный космос, скрепляющая их жизнь с историей.

Экзотика интересовала Гумилева на протяжении многих лет своего творческого пути. К дальним странствиям, местам, которые не привлекали европейских туристов, Гумилева тянуло не в силу исторических традиций, столь живых к концу 19 - началу 20 веков, но в силу определенной концепции исторического развития вселенной, которая постепенно сложилась у него с тем, чтобы с наибольшей полнотой проявиться в представлении о жизни позднее. Скорее, ранний импульс был задан юношеским чтением Поэта. В библиотеке гумилева было собрано множество европейских романов, константой которых являлось представление о разного рода таинственных странахне просто как сосредоточии богатств, но и как хранилище мистических традиций предшествующих поколений, причем чаще всего – поколений весьма отдаленных по времени от нынешнего человечества.

Африка как континент, где неисследованные области таят в себе не просто богатства, могущие принести славу и почести, но и некие откровения если не явно мистического свойства, то во всяком случае, выходящие за пределы современного научного знания. При этом нередки указания на то, что племена, обладающие подобными откровениями, каким-то образом связаны с древними цивилизациями.

Лекция: экзотика перешла от Брюсова.

Стихотворение «Жираф» - рассказ в рассказе. От себя: в прямом смысле пестрит описание животного:

Ему грациозная стройность и нега дана,

И шкуру его украшает волшебный узор,

С которым равняться осмелится только луна,

Дробясь и качаясь на влаге широких озер.

Вдали он подобен цветным парусам корабля,

И бег его плавен, как радостный птичий полет.

Я знаю, что много чудесного видит земля,

Когда на закате он прячется в мраморный грот.

Я знаю веселые сказки таинственных стран

Про черную деву, про страсть молодого вождя,

Но ты слишком долго вдыхала тяжелый туман,

Ты верить не хочешь во что-нибудь, кроме дождя.

И как я тебе расскажу про тропический сад,

Про стройные пальмы, про запах немыслимых трав..

Упоминание о цветах. Вся пестрота природы( это камни, цветы) присущи только ранним сборникам Гумилева, будь то Путь Конкистадоро”, “Романтические цветы”, “Жумчуга. Как нам говорили на лекции, в этом стихотворении есть и городской план.

Еще экзотики – стихотворение гиппопотам:

Гиппопотам с огромным брюхом

Живет в яванских тростниках,

Где в каждой яме стонут глухо

Чудовища, как в страшных снах.

Свистит боа, скользя над кручей,

Тигр угрожающе рычит,

И буйвол фыркает могучий,

А он пасется или спит.

Ни стрел, ни острых ассагаев, -

Он не боится ничего,

И пули меткие сипаев

Скользят по панцирю его.

И я в родне гиппопотама:

Одет в броню моих святынь,

Иду торжественно и прямо

Без страха посреди пустынь.

Что еще не менее примечательно в этом стихотворении, представлен лирический герой Гумилева. Очень часто о герое гумилева говорят, герой – рыцарь, герой – странник. В последнем четверостишье мы это наглядно видим. Стихотворение 1912 года. Говоря о лирическом герое еще, вспомним сонет «Я конквистадор в панцыре железном». Сонет открывает второй сборник Гумилева. символ голубой лилии как некая цель («Я конкистадор в панцыре железном» - «Путь конкистадора»)или награда в борьбе с самой смертью («Сонет» - «Романтические цветы») может восходить не только к символу иенских романтиков («Голубой цветок» Новалиса), но и к библейской «Песне песен».

Вот как представляет себя лирический герой Гумилева в начале сонета:

Как конквистадор в панцире железном,

Я вышел в путь и весело иду,

То отдыхая в радостном саду,

То наклоняясь к пропастям и безднам

Вот голубая лилия. Здесь можно говорить и о романтизме, в связи с явной связью с романтиками 19 века.:

И если в этом мире не дано

Нам расковать последнее звено,

Пусть смерть приходит, я зову любую.

Я с нею буду биться до конца

И, может быть, рукою мертвеца

Я лилию добуду голубую.

В своих ранних книгах стихотворения ( именно книгах, а не циклах) бросается пестрота (камни, всевозможные цветы) , влияние символистов, в особенности Брюсова. Так, стихотворение «Волшебная скрипка» посвящена именно ему - тема творчеств. Диалог лирического героя с мальчиком. Первый рассказывает о трудностях скрипача:

Милый мальчик, ты так весел, так светла твоя улыбка,


Не проси об этом счастье, отравляющем миры,


Ты не знаешь, ты не знаешь, что такое эта скрипка,


Что такое тёмный ужас начинателя игры!

<…>

Мальчик, дальше! Здесь не встретишь ни веселья, ни сокровищ!


Но я вижу — ты смеёшься, эти взоры — два луча.


На, владей волшебной скрипкой, посмотри в глаза чудовищ


И погибни славной смертью, страшной смертью скрипача!

Образ лирического героя есть в стихотворении «Дон Жуан»:

Моя мечта надменна и проста:

Схватить весло, поставить ногу в стремя

И обмануть медлительное время,

Всегда лобзая новые уста,

А в старости принять завет Христа,

Потупить взор, посыпать пеплом темя

И взять на грудь спасающее бремя

Тяжелого железного креста!

И лишь когда средь оргии победной

Я вдруг опомнюсь, как лунатик бледный,

Испуганный в тиши своих путей,

Я вспоминаю, что, ненужный атом,

Я не имел от женщины детей

И никогда не звал мужчину братом

Я уже говорила о пестроте ранней лирики Гумилева. С наступлением творческой зрелости пестрота пропадает. Ряды всевозможных цветов практический не присутствуют. Приводим здесь стихотворение «У меня не живут цветы». Говоря о романтизме, упоминаем «Капитанов», о них подробно сказано ранее.

Значительное место в творчестве Гумилева занимают так называемые сатанистские мотивы, или тема оккультизма. В 1910-ых Гумилев очень сильно увлекается этим. Орлова не приветствует эту тему, а может просто осторожно к ней относится. Но так или иначе в учебнике Н.А. Богомолов упоминает ее. В стихотворении «Умный дьявол» она явно звучит:

Мой старый друг, мой верный Дьявол,

Пропел мне песенку одну:

— Всю ночь моряк в пучине плавал,

А на заре пошел ко дну.

Вокруг вставали волны-стены,

Спадали, вспенивались вновь,

Пред ним неслась, белее пены,

Его великая любовь.

Он слышал зов, когда он плавал:

«О, верь мне, я не обману»…

Но помни, — молвил умный Дьявол, —

Он на заре пошел ко дну.

Похожий мотив звучит в сонете “Я,верно, болен: на сердце туман”.

Я, верно, болен: на сердце туман, Мне скучно всё — и люди, и рассказы, Мне снятся королевские алмазы И весь в крови широкий ятаган. Мне чудится (и это не обман), Мой предок был татарин косоглазый, Свирепый гунн… я веяньем заразы, Через века дошедшей, обуян. Молчу, томлюсь, и отступают стены: Вот океан весь в клочьях белой пены, Закатным солнцем залитый гранит, И город с голубыми куполами, С цветущими жасминными садами, Мы дрались там… Ах, да! я был убит. Прибавьте к ответу, что это сонет – одна из самых сложных поэтических форм. Только поэты-профессионалы овладевают этим сложным умением. Тема любви – стихотворение «Она». Образ возлюбленной. Чтобы не искать: Я знаю женщину: молчанье, Усталость горькая от слов, Живет в таинственном мерцанье Ее расширенных зрачков. Ее душа открыта жадно Лишь медной музыке стиха, Пред жизнью, дольней и отрадной, Высокомерна и глуха. Неслышный и неторопливый, Так странно плавен шаг ее, Назвать нельзя ее красивой, Но в ней всё счастие мое. Когда я жажду своеволий И смел и горд — я к ней иду Учиться мудрой сладкой боли В ее истоме и бреду. Она светла в часы томлений И держит молнии в руке, И четки сны ее, как тени На райском огненном песке. Тема любви звучит в стих. “Девушка”: Глаза темнеют, чуя грозы, Неровен вздох её и част. Она пока приносит розы, А захоти — и жизнь отдаст. Возвращаясь к лирическому герою Гумилева, обратите внимание на стихотворение «Вступление». Лирический герой обращается к Богу о том, чтобы дал ему тяжелый жизненный путь: Дай за это дорогу мне торную, Там, где нету пути человеку, Дай назвать моим именем черную, До сих пор не открытую реку. И последняя милость, с которою Отойду я в селенья святые, Дай скончаться под той сикоморою, Где с Христом отдыхала Мария. Тема несчастной любви в стихотворении “Я не прожил, я протомился”. Лирический герой как будто переживает несчастливо закончившуюся любовь и чувствует вину перед любимой: Но любовь развѣ цвѣтикъ алый, Чтобы ей лишь мгновенье жить, Но любовь разве пламень малый, Что ее легко погасить? С этой тихой и грустной думой Как-нибудь я жизнь дотяну, А о будущей Ты подумай, Я и так погубил одну. Гумилев был боевым офицером. Тема войны не могла пройти мимо него. Стихотворение «Наступление» - военная тематика, однако раскрыта она несколько иначе. Лирический герой утверждает: Я кричу, и мой голос дикий, Это медь ударяет в медь, Я, носитель мысли великой, Не могу, не могу умереть. В сознании персонажа вера – это «великая мысль», то есть Православие. Именно в вере заключена сила души: Золотое сердце России Мерно бьётся в груди моей. В условиях войны только вера в Господа поддерживает силы и придает стойкость духа. Именно от этого: Оттого что Господне слово Лучше хлеба питает нас. И залитые кровью недели Ослепительны и легки… Реалии войны, как мы уже упоминали, представлена весьма своеобразно. В стихотворениях сообщается о факте жестокой войны, есть несколько художественных деталей, описывающих ужасы сражений, но не показан человеческий ужас перед лицом войны. “Огненный столп” – последняя книга Гумилева, вершина его поэтического творчества. Стихотворение “Рабочий”. Здесь два героя: рабочий, который отливает пули, и лирический гурой, который предчувствует свою смерть: Все товарищи его заснули, Только он один еще не спит: Все он занят отливаньем пули, Что меня с землею разлучит. Самое знаменитое стихотворение – “Заблудившйся трамвай”. «Заблудившийся трамвай» написан дольником. Дольник в «Заблудившемся трамвае», фактически, «озвучивает» движение этого трамвая, многократно усиливая художественный эффект… Эта лютня всегда приносила Славу самым плохим игрокам, В ней сокрыта волшебная сила Сердце радовать даже волкам. Лютня, как и волшебная скрипка – у Гумилёва всегда устойчивый символ миссии поэта (как лира в поэзии Пушкина), а также знак легендарного, условно-средневекового времени, в котором живёт поэт любой эпохи. Вороний грай – очевидно: смерть, гибель, рок, плохое предзнаменование. Гром – война, битва, земная или небесная, а также знак присутствия сверхъестественной силы, как в стихотворении «Я вежлив с жизнью современною…»: Победа, слава, подвиг — бледные Слова, затерянные ныне, Гремят в душе, как громы медные, Как голос Господа в пустыне. После всего этого неудивительно, что лирический герой оказывается пассажиром трамвая помимо своей воли: «Как я вскочил на его подножку, / Было загадкою для меня». Этот трамвай, ворвавшийся в реальность со звуками – явными символами потустороннего, представляет собою некую силу, которая гораздо больше и могущественнее человека. Недаром и в воздухе за трамваем остаётся огненная дорожка… Но что это за сила, и куда трамвай движется? Мчался он бурей темной, крылатой, Он заблудился в бездне времен… Остановите, вагоновожатый, Остановите сейчас вагон. Заметим: вагоновожатый есть, но он безучастен и на просьбу героя остановиться не реагирует. А хронотоп в этой строфе внезапно и страшно меняется: только что трамвай был на улице, пусть и незнакомой – и вдруг он уже мчится «бурей тёмной, крылатой». Главное, ключевое здесь – что он «заблудился в бездне времён». Это место провоцирует самые разные интерпетации – от понимания трамвая как корабля-призрака (Елена Куликова): как известно, «Летучий Голландец» тоже затерян во времени и носится туда-сюда по океану… Или существует, например, версия, что в «Заблудившемся трамвае» показано путешествие по загробному миру, как у Данте в «Божественной комедии» (Юрий Зобнин) – роль Вергилия исполняет неумолимый вагоновожатый, а потом его сменяет Беатриче – Машенька… и т.д. Немного истории: в 1911 году был образов «Цех поэтов» Городецким и Гумилевым. Слово «акмеизм» произошло от греческого слова акмэ – высшая степень чего-то. Ахматова была секретарем в «Цехе». Акмеисты противопоставляли себя символистам. Статьи участников «Цеха»: «Некоторые течения в современной поэзии» - Городецкий (журнал «Аполлон») «Наследие символизма. Акмеизм» - Гумилев (журнал «Аполлон») «Утро акмеизма» -Мандельштам. Критика не одобрила акмеизма. Ахматова даже сказала, что акмеизм был разгромлен. Книги Гумилева «Путь конкистадора» 1905 «Романтические цветы» - 1908 Жемчуга (1910) Чужое небо (СПб, 1912) Колчан (1916) Костёр (1918) Фарфоровый павильон (1918) Шатёр (1921) Огненный столп (1921)