54. Проза л. Андреева: символизм или реализм?

Леонид Андреев занимал промежуточное положение между основными литературными лагерями, он считал, «неореалистическими» чисто модернистские свои вещи — прежде всего экспрессионистскую линию драматургии, начатую «Жизнью Человека». В целом, многие его произведения можно назвать реализмом с мистическим содержанием. Сам о себе Леонид Андреев говорил: «Для благороднорожденных декадентов — презренный реалист; для наследственных реалистов — подозрительный символист».

Одним из первых Андреев сумел создать художественный мир, однозначно не определимый в терминах традиционной эстетики и принципиально конфронтационный по отношению к идеологизированным теориям реализма и модернизма. Устойчивые границы сложившихся литературных групп, требующих верности «своей» системе образов и идей, казались ему слишком тесными.

Многое связывает писателя с реалистическим движением начала века — дружба с Горьким, участие в литературных «Средах» и сборниках «Знания», социальный настрой, но многое и разлучает — недоверие к историческому оптимизму, постоянная обращенность к проблеме смерти, своеобразная призрачность, метафорическая насыщенность художественного пространства. В стремлении освоить метафизическую проблематику, в создании «двоемирия».

Андреев приближается к эстетике символизма, его социальная мистика напоминает соединение мифа и истории в прозе Мережковского и Белого, но объективность инобытия, тем более его благая сущность, в андреевском творчестве всегда подвергается сомнению. Творчество писателя стало одним из ранних осуществлений экзистенциалистского конфликта человека и бытия и экспрессионистской поэтики. Но и экспрессионизм, и экзистенциализм в мире Андреева не предстают до конца продуманными и завершенными системами, скорее они свидетельствуют об интуитивном проникновении автора в недалекое будущее искусства и жизни.

Любовь писателя к мифологическим "играм", сопутствующая им ирония позволяют предположить предварение постмодернистских мотивов, но подлинная серьезность подтекста и непридуманная боль о человеке заставляют признать глубокие нравственные основы андреевского творчества.

Свои рассказы, повести и драмы 1900-х годов, отличающиеся познанием современности в гротескной, исключительной судьбе, писатель порой объединял понятием «неореализм». По сути, это обозначение и подразумевало преобладавшую в андреевском творчестве тех лет (хотя и далеко не сводившемуся только к ней) экспрессионистскую тенденцию. В 1910-е годы, когда экспрессивно-обобщенное воссоздание мира уступило место художественному изучению тонких движений души, появился термин «панпсихизм». ПАНПСИХИЗМ — представление о всеобщей одушевленности, согласно которому все вещи, а может быть, даже мир в целом, одушевлены, обладают жизнью и психикой

«Мистик» и «декадент», в конце 1950-х годов Леонид Андреев вернулся как «реалист» и «богоборец» и был частично «реабилитирован» за многолетнюю дружбу с Горьким, за видимое неприятие традиционного религиозного сознания, за этику и эстетику бунта, свидетельствовавшие о многолетнем интересе автора к революции. Андреева приняли как заблуждавшегося, но сочувствовавшего.

У Андреева отсутствует тот уровень фантастического, который свойствен, например, рассказу Ф.Кафки «Превращение», но и в его мире многое возможно. Концепция отчужденной личности предстает во многих рассказах Андреева рубежа веков. Осмысление драмы личности имеет и социальные корни, как в рассказах «Большой шлем» (1899), «У окна» (1899), «Город» (1902) или «Оригинальный человек» (1902), но чаще на первый план выходит идея роковой зависимости от неподвластных человеку сил. «Разумное» не в состоянии обеспечить устойчивость повседневных форм, в жизни обнаруживается «дно», оборотничество становится ее законом.