35. Роман Сологуба «Мелкий бес»: проза символиста

Роман «Мелкий бес» (1892-1902, вышел в 1905) – одно из лучших произведений не только Сологуба, но и всей символисткой прозы. В нем выстраданная в рассказах тема отношения к ребенку находит неожиданное преломление. Роман положил начало широкой известности писателя. Уже в прижизненной критике была отмечена преемственность романа к сатирической линии русской литературы (близок Чехову, Гоголю, Щедрину). Андрей Белый писал, что с Сологуба начинается «поворот к гоголизму». В «Мелком бесе» непроизвольно реставрировались «Мертвые души» - миром провинциальных мещан. Но омертвение души героев у Сологуба заходит дальше Гоголя. «Глубина отрицания Сологубом данной действительности достигает размером, небывалых в нашей литературе». Предисловие ко второму изданию романа очень похоже на лермонтовское к «Герою нашего времени», тем самым Сологуб указывает на одну из граней романа – Передонов - герой своего времени. Однако умалчивает о метаисторическом смысле своего романа и его символистской многозначности, сквозящей уже в названии (восходит в том числе и к лермонтовским строчкам «То был ли сам великий Сатана/ Иль мелкий бес из самых нечиновных» ). Изображение реальности у Сологуба «постоянно двоится, сближаясь то с реалистической социальной сатирой, то с романтическим гротеском и иронией и движется в направлении, заставляющем говорить о «Мелком бесе» как о романе-мифе. Но не о каноническом мифе творения и отделения космоса от хаоса, а о картине «антиразвития», деградации человеческого разума, возвращающегося, по слову писателя, в «довременное смешение, дряхлый хаос». Одержимость хаосом (опасность, подстерегающая еще не «ставшее» детское сознание) принимает в романе разные формы и предельную в образе главного героя Передонова. В отличи от детского, сознание Передонова открыто только в этом направлении и закрыто для противоположного полюса «всебытия». Поэтому символистское «соответствие» принимает у героя «минус-форму» (Передонов как бы минус-символист). Передонов не только минус-герой, но и минус-демиург. Его злая воля входит в жизнь сюжета, задолго до истории с Сашей Передонов уже рождает ее в своем мозгу (эпизод с тем, как он дразнит Мишу Машей). «Мелкий бес» будто в бреду написан самим Передоновым. И несмотря на то, что его собственная сюжетная линия и линия Саши творится не им, а розыгрышем над ним других, эти другие персонажи (Грушина и Варвара) действуют полностью в его стиле, по его логике. Рассказанная Передонову история о переодетом Саше зажигает в нем «блудливое любопытство», которое через него передается остальным жителям города, Людмиле –и так становится двигателем второй сюжетной линии, делая ее самостоятельной. К концу романа (с 25 главы) обе сюжетные линии идут параллельно, пересекаясь только в сценах маскарада и сопротивопоставляясь в финале. Это создает не только контраст, но и соответствие линий. Передонов неожиданно поднимается едва ли не до трагизма6 а Людмила и Саша («небесные мещане») иронически снижаются. Саша оказывается «маленьким Передоновым», тождественны и их мифологические ипостаси (Саша в снах Людмилы Зевс-лебедь и змей, в Передоне есть черты Громовника и беса (змея)). Своеобразное двойничество героев подчеркнуто и однотипностью их женских дополнений: Варвара (чужая) и Людмила (милая, но чужая).

Сближение с детской темой еще и в том, что злой герой и мучитель детей сам предстает нам помимо всего прочего испуганным ребенком. Сологуб отвечает своему герою постановкой авторского голоса – особым сочетанием лирического «нет» и иронического «да». Автор «Мелкого беса» пытается совершить «индивидуальный акт уничтожения», описав зло мира. Выявление, описание содержит всегда в себе элементы отчуждения и уничтожения. Но это лишь одна сторона, и будь только она в романе, позиция автора мало чем отличалась бы от позиции героя и эпиграф («Я сжечь ее хотел, колдунью злую») почти совпал бы по смыслу со словами Передонова: «Я княгиню жег, да недожег: отплевалась». На самом деле в этих репликах сталкиваются две творческие воли (тк герой тоже демиург, хоть мелкий и злой). У творческой воли автора есть смысловой избыток по отношению к герою, который совершает нерезультативную попытку уничтожить зло мира, которым сам одержим. Этот избыток – преодоление «одержимости», бесовства и самом себе и в своем отношении к другому, даже предельно чуждому и страшному – бесу.

Автор не оправдывает Передлнова, но занимает по отношению к нему «нежизненно активную» позицию, принципиально отличную от позиции героя. На это указывает тот факт, что герой носитель зла предстает и страдающим ребенкой и то, что он трагико-иронически сближен с Гамлетом (сцена убийства 25 глава). «Да, ведь и Передонов стремился к истине, по общему закону всякой сознательной жизни, и это стремление томило его. Он и сам не сознавал, что тое, как все люди, стремится к истине, и потому смутно было его беспокойство. Он не мог найти для себя истины, и запутался, и погибал» - здесь напрямую выражена позиция автора по отношению к герою, в основном же она выражается в том, что автор отказывается «подглядывать» за героем (а это то, чего он боится), сближает его с вой голос в несобственно-прямой речи. Создатель романа оказывается способным пожалеть беса – одержимого и благодаря тому сам освобождается от одержимости злом. Поэтому он не просто сжигает зло изображением его, а вырабатывает вполне благую авторскую позицию, побеждающую зло изнутри (только так может совершиться самосжигание зла по Сологубу).