47. Саша Черный – поэт-сатирик

Настоящее имя – Александр Гликберг.

Первое стихотворение под псевдонимом «Саша Чёрный» — политическая сатира «Чепуха», напечатанное 27 ноября 1905 года, привело к закрытию журнала «Зритель». Поэтический сборник «Разные мотивы» был запрещен цензурой.

Расцвет его дарования начинается с 1908. Книга «Сатиры» в 1911-1922 была переиздана 6 раз. В разделы «Всем нищим духом», «Быт», «Литературный цех», «Авгиевы конюшни», «Невольная дань», «Провинция», «Лирические сатиры» вошли такие хрестоматийные стихотворения, как «Ламентации», «Крейцерова соната», «Отъезд петербуржца», «Все в штанах, скроенных одинаково…», «Жёлтый дом», «Интеллигент», «Отбой», «Обстановочка», «Мясо», «Стилизованный осёл», «Песня о поле», «Пошлость», «Цензурная сатира», «На славном посту», «Ранним утром», «Песнь Песней».

Стихотворение «Критику» («Когда поэт, описывая даму…») открывало книгу и иронично напоминало о неадекватности автора – повествователю, личности поэта – системе лит.масок, созданной в книге. Основная интонация повествователя «Сатир» - свирепая тоска, ужас перед одиночеством, подсознательное ощущение собственного бессилия, брезгливая неприязнь к «карнавалу мелюзги», к жалкой «обстановочке» столицы и провинции, светского гулянья и дачного сезона, мещанской квартиры и редакции толстого журнала, к повсеместному «неблагообразию» жизни, усугублённому способностью автора видеть и описывать это «неблагообразие».

В цикле «Сатириконцы (Рождественский подарок)» (1909) примечателен литературный автопортрет:

Как свинцовою доской,

Негодуя и любя,

Бьёт рифмованной тоской

Дальних, ближних и себя.

Сила и желчность тоски автора обусловлены высотой идеала.

Основные мотивы поэзии Саши Черного – изобличение политической реакции в самых разных ее проявлениях; высмеивание омещанившейся интеллигенции, обывательского образа жизни; эстетических крайностей нового модернистского искусства. Причем во втором сборнике ирония сменяется сарказмом; сатиры Саши Черного обретают глубоко личное, трагическое звучание и воспринимаются как саркастические этюды о пошлости и бессмысленности жизни вообще.

Черный – чуткий восприемник русской сатирической традиции, он продолжает, в частности, линию гротескно-психологической сатиры, культивируемой в творчестве поэтов-«искровцев» – Козьмы Пруткова (А.К. Толстого, братьев Жемчужниковых), Д.Минаева, В.Курочкина. Новаторство Черного – в открытии возможностей использования так называемой «речевой маски», когда лирическое «я» воплощает не авторское сознание, а сознание персонажа, который сам изобличает себя (ср.: «Стилизованный осел»). Автор нередко выстраивает свои произведения как жанровые сценки («Обстановочка»), короткие новеллы («Городская сказка»), в которых комический эффект возникает из наплыва и гротескного столкновения бытовых, политических, общественно-литературных реалий, расхожих моделей мышления и поведения. В сатирах на собратьев по «литературному цеху» Черный мастерски использует инверсии пародируемых текстов в пространстве его стихов обнаруживают не только стилистическую, но и мировоззренческую конфронтацию с поэтами новых направлений – символизма и футуризма (Стилизованный осел», «Эго-черви»).

«Антимещанский пафос», присущий всем «сатириконцам» в конце 1900х, есть и у Чёрного. Его «Ивановы» «в штанах, скроенных одинаково» сродни «веселым устрицам» Аверченко.

В книге «Сатиры и лирика» (1911) со стихотворениями из раздела «Бурьян» («Страшная история», «Северные сумерки», «Человек в бумажном воротничке») соседствует стихотворение «Больному» («Есть горячее солнце, наивные дети…»), свидетельствующее о поиске нового мировидения:

Бесконечно позорно в припадке печали

Добровольно исчезнуть, как тень на стекле.

Разве Новые Встречи уже отсияли?

Разве только собаки живут на земле?

Третья книга сатир «Жажда» (1923), целиком построенная на мотивах и образах ушедшего прошлого, свидетельствовала о неприятии им эмигрнатской жизни. один из её циклов назван «Чужое солнце». «Солнце» эмиграции так и не согрело русского поэта. Россия становится дл него постоянно преследующим, но недосягаемым миражём.

Трагикомические несообразности жизни, лица «пробкового стиля», пошлость «новой статьи Кочерыжкина», лектор-богоискатель и его слушатели, желающие «за полтинник вечность щупать за бока», Петербург, где «из дверей извозчичьих чадных трактиров/ Вырывается мутным снопом / Желтый пар, пропитанный шерстью и щами…» - всё это Саша Черный по-прежнему изображает много ярче и конкретней, чем «драгоценную радость» жизни.

Подлинная стилистическая новизна его поэзии, интонационная, метрическая, жесткая, пародийная, гротескная выразительность, ошеломляющая новизна желчной интонации, блеск метафор, предвещающих поэтику экспрессионизма – не были оценены современниками в полной мере.

Читатель	11	О читателях современных. Никто не читал ни Вергилия, ни Данте, ни Горация. Зато все падки на обсуждение политики и “с настроеньем поэта Кубышкина, с каждой новой статьей Кочерыжкина”.		... Кто припомнил обложку, заглавие, Кто цитату, а кто анекдот, Имена переводчиков, критику… Перешли вообще на пиитику - И поехали. Пылкий народ! Разобрали детально Кубышкина, Том шестой и восьмой Кочерыжкина, Альманах "Обгорелый фитиль", Поворот к реализму Поплавкина И значенье статьи Бородавкина "О влиянье желудка на стиль"…
Все в штанах, скроён-ных одина-ково...	07 /08	О том, что все теряются в толпе своей одинаковостью. Автор хочет убежать от этого в лес, где пусть он будет “голоден, сир, малокровен и гол”, но зато убежит от города, где все “все в штанах, скроённых одинаково, \ При усах, в пальто и в котелках. \ Я похож на улице на всякого \ И совсем теряюсь на углах...”		Как бы мне не обменяться личностью: Он войдет в меня,а я в него,- Я охвачен полной безразличностью И боюсь решительно всего... Проклинаю культуру! Срываю подтяжки! Растопчу котелок! Растерзаю пиджак!! ....... Люди в городе гибнут, как жалкие слизни, Я хотел свою старую шкуру спасти.
Пош-лость	10	О пошлости современных ему людей, салонов, дам и проч. О некой пошлой “мадам” - половина стих-ния.	Сама мадам наклонна к идеалам: Законную двуспальную кровать Под стеганым атласным одеялом Она всегда умела охранять. Но, нос суя любовно и сурово В случайный хлам бесштемпельных "грехов" Она читает вечером Баркова И с кучером храпит до петухов. 		Поет. Рисует акварелью розы. Следит, дрожа, за модой всех сортов, Копя остроты, слухи, фразы, позы И растлевая музу и любовь. На каждый шаг - расхожий катехизис, Прин-ци-пи-аль-но носит бандажи, Некстати поминает слово "кризис" И томно тяготеет к глупой лжи. \...\ ..... Портрет готов. Карандаши бросая, Прошу за грубость мне не делать сцен: Когда свинью рисуешь у сарая - На полотне не выйдет belle Helene.*
Всерос-сийское горе	10	Автор жалуется на свою жизнь. Проснулся, хотел заняться переводом, но к нему постоянно заходит народ и его достает. Кто-то рассказывает о вчерашнем спектакле, студент о своей любви, поэт пришел читать стихи, знакомый по даче сыграть на рояле и т.д.		[Поэт] В столовую томно плетется\ Извлек из-за пазухи кипу\ И с хрипом, и сипом, и скрипом\ Читает, читает, читает\ А бес меня в сердце толкает:\ Ударь его лампою в ухо\ Всади кочергу ему в брюхо!\...\ Я бегал тихонько на кухню\ И плакал за вьюшкою грязной\ Над жизнью своей безобразной.
В редакции толстого журнала	Меж. 06 и 09	Поэт и беллетрист приходят в редакцию со своими новыми произведениями. В редакции “киты” кричат умные слова, машут руками. До творцов им нет дела. Их старые произ-ния не опубликовали, а новые не приняли, в суматохе буркнув: “Не принято! Ведь я уже сказал!”		На улице сморкался дождь слюнявый\...\ Ах, может быть, поэт был новый Пушкин \ А беллетрист был новый Лев Толстой?! \ Бей, ветер, в их лицо, дуй за сорочку \ Надуй им жабу, тиф и дифтерит! \ Пускай не продают души в рассрочку, \ Пускай душа их без штанов парит...
Прекрас-ный Иосиф	10	Настроение пессимизма. Хотя автор пишет, что переживает приятные минуты в обществе некой Аллы, у нее на квартире. Они целуются, разговаривают и едят, но все описано как-то серо и уныло. Автор едет домой и потом еще долго бродит по утренним улицам Питера.		Имеем ли право любить? \ Имеем ли общие цели? \ Быть может, случайная прыть \ Связала нас на две недели\...\ Как тупо влезало в бока\ Смертельно щемящее жало.