30. Поэма Блока «12».

Если что – краткое: Действие происходит в революционном Петрограде зимой 1917/18 г. Петроград, однако, выступает и как конкретный город, и как средоточие Вселенной, место космических катаклизмов.

Первая из двенадцати глав поэмы описывает холодные, заснеженные улицы Петрограда, терзаемого войнами и революциями. Люди пробираются по скользким дорожкам, рассматривая лозунги, кляня большевиков. На стихийных митингах кто-то — «должно быть, писатель — вития» — говорит о преданной России. Среди прохожих — «невесёлый товарищ поп», буржуй, барыня в каракуле, запуганные старухи. Доносятся обрывочные крики с каких-то соседних собраний. Темнеет, ветер усиливается. Состояние самого поэта или кого-то из прохожих описывается как «злоба», «грустная злоба», «чёрная злоба, святая злоба».

Вторая глава: по ночному городу идёт отряд из двенадцати человек. Холод сопровождается ощущением полной свободы; люди готовы на все, чтобы защитить мир новый от старого — «пальнём-ка пулей в Святую Русь — в кондовую, в избяную, в толстозадую». По дороге бойцы обсуждают своего приятеля — Ваньку, сошедшегося с «богатой» девкой Катькой, ругают его «буржуем»: вместо того чтобы защищать революцию, Ванька проводит время в кабаках.

Глава третья — лихая песня, исполняемая, очевидно, отрядом из двенадцати. Песня о том, как после войны, в рваных пальтишках и с австрийскими ружьями, «ребята» служат в Красной гвардии. Последний куплет песни — обещание мирового пожара, в котором сгинут все «буржуи». Благословение на пожар и спрашивается, однако, у Бога.

Четвёртая глава описывает того самого Ваньку: с Катькой на лихаче они несутся по Петрограду. Красивый солдат обнимает свою подругу, что-то говорит ей; та, довольная, весело смеётся.

Следующая глава — слова Ваньки, обращённые к Катьке. Он напоминает ей ее прошлое — проститутки, перешедшей от офицеров и юнкеров к солдатам. Разгульная жизнь Катьки отразилась на ее красивом теле — шрамами и царапинами от ножевых ударов покинутых любовников. В довольно грубых выражениях («Аль, не вспомнила, холера?») солдат напоминает гулящей барышне об убийстве какого-то офицера, к которому та явно имела отношение. Теперь солдат требует своего — «попляши!», «поблуди!», «спать с собою положи!», «согреши!»

Шестая глава: лихач, везущий любовников, сталкивается с отрядом двенадцати. Вооружённые люди нападают на сани, стреляют по сидящим там, грозя Ваньке расправой за присвоение «чужой девочки». Лихач извозчик, однако, вывозит Ваньку из-под выстрелов; Катька с простреленной головой остаётся лежать на снегу.

Отряд из двенадцати человек идёт дальше, столь же бодро, как перед стычкой с извозчиком, «революцьонным шагом». Лишь убийца — Петруха — грустит по Катьке, бывшей когда-то его любовницей. Товарищи осуждают его — «не такое нынче время, чтобы нянчиться с тобой». Петруха, действительно повеселевший, готов идти дальше. Настроение в отряде самое боевое: «Запирайте етажи, нынче будут грабежи. Отмыкайте погреба — гуляет нынче голытьба!»

Восьмая глава — путаные мысли Петрухи, сильно печалящегося о застреленной подруге; он молится за упокоение души ее; тоску свою он собирается разогнать новыми убийствами — «ты лети, буржуй, воробышком! Выпью кровушку за зазнобушку, за чернобровушку...».

Глава девятая — романс, посвящённый гибели старого мира. Вместо городового на перекрёстке стоит мёрзнущий буржуй, за ним — очень хорошо сочетающийся с этой сгорбленной фигурой — паршивый пёс.

Двенадцать идут дальше — сквозь вьюжную ночь. Петька поминает Господа, удивляясь силе пурги. Товарищи пеняют ему за бессознательность, напоминают, что Петька уже замаран Катькиной кровью, — это значит, что от Бога помощи не будет.

Так, «без имени святого», двенадцать человек под красным флагом твёрдо идут дальше, готовые в любой момент ответить врагу на удар. Их шествие становится вечным — «и вьюга пылит им в очи дни и ночи напролет...».

Глава двенадцатая, последняя. За отрядом увязывается шелудивый пёс — старый мир. Бойцы грозят ему штыками, пытаясь отогнать от себя. Впереди, во тьме, они видят кого-то; пытаясь разобраться, люди начинают стрелять. Фигура тем не менее не исчезает, она упрямо идёт впереди. «Так идут державным шагом — позади — голодный пёс, впереди — с кровавым флагом <…> Исус Христос».

Учебник Соколова:

Свое отношение к революции Блок выразил в статье «Интеллигенция и Революция», написанной в том же январе 1918 г.: «Переделать все. Устроить так, чтобы все стало новым; чтобы лживая, грязная, скучная, безобразная наша жизнь стала справедливой, чистой, веселой и прекрасной жизнью». Статья заканчивалась призывом поэта: «Всем телом, всем сердцем, всем сознанием – слушайте Революцию». Но не понимал особо, какие же перемены грядут. В революции решалась всемирно-историческая судьба народа. На пути его к обновлению – социальному и духовному – стоит и старый мир, и дух зла, разруше¬ния, которые гнездятся еще в народной стихии. В купели революции, в буре всеочищения должна переродиться, по мысли Блока, вся человеческая природа. . Подчеркивая грандиозный смысл этого исторического сдвига, желая возвеличить общечеловеческий масштаб русской революции, Блок и вводит образ-символ Христа. Этим образом он как бы соединял прошлое, настоящее и будущее. Русская революция оказывалась в системе общечеловеческих ценностей, на путях духовного и этического развития мира. В Христе поэт видел образ того, кто больше других знал о социальном неравенстве людей и кто благословил их на историческое движение против этого неравенства. «Революционный шаг» красногвардейцев в этом смысле как бы указывал путь к освобождению не только России, но и всего человечества.

Ванька, бывший их дружок, изменивший революции, моментально ассоциируется с Иудой, учеником-предателем Христа

Метель и ветер — устойчивые символы в творчестве Блока (например, его знаменитый цикл «Снежная маска» 1906). Буря, которая снесет старый мир. Снег – чистота.

В «Двенадцати» из всего многообразия цветов и цветовых оттенков реального мира присутствуют всего три цвета: чёрный, белый и красный. Чёрная ночь над Петроградом, чёрная злоба кипит в груди, чёрные ремни на винтовках красногвардейцев, Ванька лихо крутит свой чёрный ус. И тут же белая метель, снег на земле, белые розы в венце Христа. Контрастно выделяются на чёрно-белом фоне кроваво-красный флаг, которым машет Христос, и красная кровь Катьки на снегу, а в воспоминаниях Петрухи возникает пунцовая родинка неверной любовницы. В критической литературе можно найти объяснение этому набору цветов: от чёрного прошлого через кровь народ, по мнению автора, должен прийти к чистой, новой жизни.

Многоголосие, составленное из отдельных реплик людей-представителей разных общественных слоёв и групп. Идея хаоса.

В послереволюционных статьях он много говорил именно о наступлении совершенно новой эры, сравнивая «мировой пожар», начатый революцией, с гибелью античного мира, вызванной появлением христианства. 13 мая 1918 г. в ответе на анкету, условно называемом «Что сейчас делать?..». Блок писал, что Римская империя после рождения Христа существовала еще около пятисот лет. но фактически уже была мертва. Теперь наступил черед одряхлевшего мира. пришедшего на смену античности. «Та цивилизация, та государственность, та религия — умерли. Они могут еще вернуться и существовать, но они утратили бытие…» Блоковские высказывания о религии многочисленны. Еще в 1904 г. он писал своему религиозному другу Е.П. Иванову о Христе: «Я Его не знаю и не знал никогда… Пустое слово для меня…» Но хотя Блок говорил об «одном голом отрицании» (8, 105). отрицание это не было абсолютным, а «историческую личность поэт не отрицал Христа и в самых «революционных» статьях. Блок не считал себя «добрым христианином» (6, 149–150), хотя во многом им был». В 1907 г. он так объяснялся с религиозныммистиком А. Белым: «…в бога я не верю и не смею верить, ибо значит ли верить в бога — иметь о нем томительные, лирические, скудные мысли» (8, 197). Это прежде всего парадоксальное выражение огромной личной скромности Блока, считавшего маловерие своим недостатком (не смею верить»). Применение к своей поэзии понятия «вочеловечение» с» точки зрения ортодоксии довольно кощунственно, как вообще многое в культуре «серебряного века», но образ Христа в лирической трилогии выступает порой (не всегда) как весьма высокий.

После революции Блок не раз высказывался против религии и особенно против попов и «поповщины», начал писать «Исповедь язычника». Советские литературоведы приходили к выводу о неорганичности илитературности финала «Двенадцати», да и эмигрант Адамович считал появляющийся в нем образ Христа введенным для литературного эффекта «под занавес». Блок признавал этот образ «наполовину литературным», но утверждал в нем и «правду», он так «вдруг увидал» и «нехотя, скрепя сердце — должен был поставить Христа». Поэт писал, что надо. чтобы с красногвардейцами «шел Другой» (7, 326) — кто именно, Блок не знал. Он «боялся отсутствия в своем Христе действительно нового, обновляющего, перестраивающего начала… его… повторности, связи с прошлым — «вечного возвращения». Но более емкого и высокого символа не находил и. очевидно, не искал, хотя и мучился ощущением возникшего противоречия.

Но этой точке зрения противопоставляем Келдыша.

- в первую трактовку не укладывается бессмысенное убийство Катьки.

- Но самым важным и пока до конца не объясенным фактом представляется проведенное, очевидно, независимо друг от друга в работах Б.М.Гаспарова и М.Петровского сопоставление последней главы «Двенадцать» со стихотворением Пушкина «Бесы»96. Речь идет и о совпадении стихотворного размера 4-стопный хорей с перекрестной рифмовкой), и о воспроизведении диалогических реплик («Эй, пошел ямщик!..» — «Нет мочи: / Коням, барин, тяжело» — «Кто там машет красным флагом? / — Приглядись-ка, эка тьма!»). Прямые переклички отдельных строк («Вьюга мне слипает очи» — «И вьюга пылит им в очи»), внезапное превращение «голодного пса» в «волка» («Кто их знает? пень иль волк» — «... скалит зубы — волк голодный —»), образы метели, вьюги, ветра, кружения снега, запись в Дневнике накануне начала работы над поэмой 5 января 1918 г., где появляется строчка из «Бесов» («Домового ли хоронят, ведьму ль замуж выдают»),— все это с очевидностью проясняет особую настроенность поэмы Блока на пушкинских «Бесов».

Из приведенных цитат очевидно, что пушкинские аллюзии связаны с центральным сюжетным эпизодом поэмы — сценой самосуда, бессмысленного убийства Катьки. И это дает основание утверждать, что «бесовство» кроется внутри самой стихии — и народной, и природной. Отчасти эта связь «бесовства» с эпизодами самосуда подтверждается и внетекстовыми факторами: Л.К.Долгополов давно обратил внимание на то, что первые упоминания о работе над поэмой соседствуют в записной книжке № 56 с фиксацией сообщений об убийстве матросами в больнице видных деятелей кадетской партии, министров Временного правительства А.И.Шингарева и Ф.Ф.Кокошкина, а позднее — с записью «Сов.Нар.Комиссаров порицает самосуды».

Строки в X главе, после убийства и разгула: «Снег воронкой завился, / Снег столбушкой поднялся», — заставляют вспомнить, что в русской фольклорной символике снеговые столбы — это разгул нечистой силы. Наконец, и столь важный в символической структуре поэмы образ пса и в русском, и в европейском фольклоре традиционно связан с нечистой силой.

По формулировке В.А.Грехнева, «поэтическое пространство «Бесов» к финалу необозримо раздвигается»101 («в беспредельной вышине») и стихотворение заканчивается «безысходным зрелищем неисчерпаемости зла»102. В поэме — такое же беспредельное раздвижение пространства, но в вышине происходит «заклятие» стихийного разгула: «бесовскому рою» в пушкинском стихотворении у Блока противопоставлена «надвьюжная» фигура Христа. Внутри красногвардейского отряда сосуществуют разнородные силы, направленные на обуздание стихийного разгула страстей. Для самих красногвардейцев слышнее голос внешней силы — долга: «Революцьонный держите шаг!» Однако существует и иная сила, которую М.Ф.Пьяных, пользуясь образом Блока, удачно назвал «духовно-психологической катакомбой»: проснувшийся в душе Петрухи голос совести, сострадания, осуждение убийства, память о прежней любви. Христос в финале, как верно замечает М.Ф.Пьяных, «объективирует тайную силу в Петрухе и его товарищах». Петруха, заметим, и сам невольно апеллирует к Христу («Ой, пурга какая, Спасе!»), и появление Христа может восприниматься как ответ на почти неосознанное душевное движение героев поэмы