Прирост населения

Большую роль в английской промышленной революции Фернан Бродель в своей монографии «Время мира» отводит демографическому подъему. Он отмечает, что в XVIII сто­летии население в Англии увеличивалось, как увеличивалось оно по всей Европе и по всему миру со значительным ус­корением после 1760 года.

Коэффициент смертности постепенно снижался. После 1750 года Англия довольно быстро наполнилась людьми. И не знала, что с ними делать.

Были они тогда помехой или движущей силой?

Вне всякого сомнения люди были тем самым необходи­мым человеческим измерением в промышленной револю­ции, без которого последняя не была бы возможной.

Однако демографическое движение определяло движение промышленности или наоборот?

Скудные документы того времени не позволяют нам точно ответить на этот вопрос. Демографическая история Англии устанавливается по неполным документам записи граждан­ского состояния.

Филлис Дин пишет: «Разумно предположить, что без подъема производства, начиная с 1740 года, сопровождавший его рост населения был бы блокирован повышением уровня смертности, которое явилось бы следствием движения жиз- пенного стандарта». Именно 1740 год явился моментом рас­хождения «между уровнем рождаемости и уровнем смерт­ности». Тогда жизнь одержала верх. Следовательно, мож­но предположить, что демографическая революция следовала за промышленным развитием.

Промышленность

Маркс утверждал, что изобретения Вокансона, Аркрайта, Уатта и так далее «могли получить осуществление только благодаря тому, что эти изобретатели нашли значительное количество искусных механических рабочих, уже подготов­ленных мануфактурным периодом».

В том, что касается кадров обученных рабочих, Маркс, видимо, был прав. Однако вера Маркса в примат техни­ки и изобретений, видимо, не имеет под собой достаточных оснований.

Историография последних лет располагает солидными аргументами для того, чтобы перестать видеть в технике первичный двигатель. Фернан Бродель называет технику условием, необходимым для промышленной революции, но, вне сомнения, только условием.

Изобретения вообще-то опережают способности промыш­ленности, но в силу самого этого факта они часто падают в пустоту. Эффективное техническое применение запаздывает по сравнению с общим развитием экономической жизни. Оно должно дожидаться, чтобы включиться в нее, его следует добиваться и скорее дважды, чем единожды, четко и на­стойчиво.

В качестве примера Бродель приводит текстильное про­изводство, где двумя великими операциями служат прядение и ткачество.

Ткацкий станок требовал в XVII веке для своего не­прерывного питания продукции 7 — 8 прядильщиков. Вполне понятно,что технические новшества должны были быть направлены на операцию, потреблявшую больше всего ра­бочей силы.

Однако в 1730 году именно ткацкий станок был усовер­шенствован посредством челнока Кея. Это простейшее изо­бретение, которое ускоряло темп работы, распространит­ся, однако, лишь после 1760 года, может быть, потому, что как раз в этот самый момент были введены три другие нов­шества, на сей раз ускорявшие прядение и очень распростра­нившиеся.

Это: прядильная машина-дженни (около 1765 года), про­стые модели которой были доступны семейной прядильной мастерской, гидравлическая машина Аркрайта (около 1769 года), затем Кромптомова «мюль-машина», прозванная так потому, что соединила в себе характеристики обеих пре­дыдущих машин.

С этого времени резко возрастает импорт хлопка-сырца с Антильских островов из Вест-Индии, а вскоре и из анг­лийских колоний в Америке, и удесятеряется выпуск пряжи. Несмотря на это, хромающее соотношение между скоростями изготовления пряжи и ткани удержится чуть ли не до со­роковых годов XIX столетия.

Историк Поль Бэрош говорит: «В течение первых де­сятилетий промышленной революции техника гораздо более была фактором, определяемым экономикой, нежели фак­тором, определявшим экономику». Совершенно очевидно, новшества зависели от действия рынка, они лишь отвечали на настойчивый спрос потребителя.

Что до внутреннего английского рынка, то годовое по­требление хлопка за период с 1737 по 1740 год составило в среднем 1700 тыс. фунтов, в 1741 — 1749 годах 2100 тыс. фунтов, в 1751 —1760 годах 2800 тыс. фунтов, в 1761 — 1770 годах 3 млн. фунтов.

По словам Бэроша, «речь идет тут о количествах, не­значительных в сравнении с теми, какие Англия будет по­треблять двадцать лет спустя». Как можно убедиться, ин­новация сильно зависела от уровня цен.

Народный рынок Англии с начала XVIII века был в состоянии поглотить огромное количество индийских хлоп­чатых тканей, потому что они были дешевы. Дефо в одном из своих памфлетов указывает, что именно горничные рань­ше своих хозяек стали носить эти импортные хлопчатые ткани. Однако английский рынок сузился, когда мода при­вела к росту цен на набивные ткани, хотя главным об­разом он был задушен авторитарно, когда английское пра­вительство запретило ввоз индийских хлопковых тканей в Великобританию.

В таких условиях, возможно, не столько давление анг­лийского спроса, сколько конкуренция низких индийских цен подстегнула английское изобретательство и механизацию.

Фернан Бродель проводит тут же параллель с английской металлургией. Воздействие цены на новшество, по его мне- пию, было таким же, а может быть, и более сильным, чем воздействие спроса самого по себе.

Плавка на коксе, разработанная Абрахамом Дерби, при­менялась им в доменных печах Колбрукдейла с 1709 года. Однако никакой другой предприниматель не последовал за ним по этому пути до самой середины столетия. Еще даже в 1775 году около половины производства шты­кового чугуна приходилось на домны, работовшие на дре­весном угле.

Бэрош связывает запоздалый успех этого технологиче­ского процесса с возросшим давлением спроса, но Чарльз Хайт растолковал обстоятельства запоздания с принятием плавки на коксе по-другому.

С 1720 по 1750 год было построено по меньшей мере 18 новых домен с использованием старого процесса — по­тому, что, с одной стороны, эти предприятия были весь­ма доходными (их высокая себестоимость была защищена высокими налогами на импортное шведское железо, а также отсутствием конкуренции между регионами, порожденным крайне высокими ценами на перевозку и процветавшим экс­портом новых готовых металлургических продуктов). С дру­гой стороны, издержки производства в результате применения кокса определенно возрастали (примерно на 2 фунта стер­лингов на тонну).

Но обстоятельства резко переменились после 1750 года, причем без вмешательства какого бы то ни было технического новшества. За 25 лет было построено 27 домен на коксе и закрыто 25 старых доменных печей. Дело в том, что воз­росший спрос на черный металл очень сильно поднял цену древесного угля, которая составляла примерно половину стоимости штыка чугуна.

К 1760 году издержки производства при плавке на дре­весном угле более чем на 2 фунта на тонну превышали се­бестоимость в соперничающем процессе. Следовательно, не введение пара и машины Болтона и Уатта привело к при­нятию кокса в качестве доменного топлива. Игра была сде­лана до того, кокс бы выиграл партию, будь то с паром или без него.

Все это, однако, не умаляет роли пара в предстоящем расширении английской металлургии. С одной стороны, с введением в действие мощных дутьевых устройств он по­зволил значительно увеличить размеры доменных печей.

С другой же стороны, освободив металлургическую про­мышленность от обязательного соседства с водными пото­ками, он открыл для металлургии новые регионы, в осо­бенности так называемую Черную Страну в Стаффордшире, области, богатой железной рудой и каменным углем, но бед­ной водными артериями с быстрым течением.

Металлургия, будучи решающей отраслью в долгосроч­ном плане, в XVIII веке не играла первых ролей. Дэвид Ланд, один из выдающихся историков современности, писал, что железоделательная промышленность пользовалась боль­шим вниманием со стороны историков, чем она того заслу­живала в генезисе промышленной революции.

Однако вернемся ненадолго к хлопку. Хлопковый бунт считается сценическим прологом английской промышлен­ной революции. Хлопок в Европе перерабатывали начиная с XII века, однако, нить, импортированная с Леванта, ока­зывалась непрочной, поскольку была довольно тонкой. Она не употреблялась в чистом виде, а только в сочетании с льняной основой.

Как следствие в XVII веке торговцы стали вывозить в Европу уже не только сырье, но и полотна и набивные ткани Индии, чудесные, целиком хлопковые ткани, уме­ренной стоимости, зачастую с красивой цветной набивкой, которые, в противоположность европейским, выдерживали стирку.

Вскоре произошло настоящее завоевание Европы, сред­ством которого были корабли индийских компаний и важной пособницей которого сделалась мода. Чтобы защитить свою текстильную промышленность, Англия в 1700 и 1720 го­дах запретила на своей национальной территории прода­жу индийского полотна, однако же последнее продолжа­ло прибывать, в принципе для реэкспорта (который был разрешен), но поскольку контрабанда наслаждалась этим вволю, такие ткани были повсюду, радуя взор и угождая упрямой моде.

Хлопковая революция в Англии, а затем очень скоро и в Европе, в действительности была поначалу подража­нием, потом реваншем, ликвидацией отставания от индийской промышленности и обгоном последней. Речь шла о том, чтобы делать так же хорошо и менее дорого.

Менее дорого — это было возможно только с помо­щью машины, которая одна была способна составить кон­куренцию индийскому ремесленнику. Однако успех при­шел не сразу, пришлось дожидаться машин Аркрайта и Кромптона (около 1775 — 1789 гг.), чтобы получить хлоп­ковую нить, одновременно тонкую и прочную, наподобие индийской пряжи, и такую, чтобы ее можно было исполь­зовать для тканья целиком из хлопка.

Фернан Бродель отмечает, что именно с этого времени рынок индийских тканей будет встречать конкуренцию со стороны новой английской промышленности. У Англии была возможность завоевать английский рынок, а также рынок Европы, рынок африканского побережья, где черный не­вольник обменивался на штуки полотна, и огромный рынок колониальной Америки, не говоря уже о Турции, о Леванте и самой Индии. ,

Все эти внешние рынки, завоевывавшиеся один за другим, добавлявшиеся друг к другу и друг друга заменявшие по воле обстоятельств, объясняют фантастический рост про­изводства. И хотя уровень прибыли, который поначалу из­мерялся сотнями и тысячами процентов дохода, впослед­ствии упал, мировые рынки были наводнены настолько, что это вполне компенсировало уменьшавшуюся норму прибыли. Первенство в промышленном взлете последней четверти

17. столетия Фернан Бродель отдает хлопку. Другие от­расли промышленности поднимались одновременно с ним и следовали его падению.