п

Новый Амстердам (Нью-Йорк). Рисунок начала XVIII в.

ехов в промышленно­сти и торговле, чем не­мало озаботили англий­скую буржуазию.

Здесь, в зоне, сво­бодной от стеснений це­хового строя, развива­лась (в форме мелкого- товарного производства, крупной централизован­ной и рассеянной ману­фактуры) обрабатываю­щая промышленность. Развитию железодела­тельной мануфактуры

способствовало наличие богатых залежей руды, доступных источников водной энергии, обилие древесного топлива. Ши­роко развивалась и рассеянная мануфактура.

Фермерские семьи изготовляли гвозди и замки, пряли шерсть и ткали полотно, которое затем отделывалось и ок­рашивалось странствующими ремесленниками, и сдавали все это скупщикам.

Естественно, английская буржуазия прилагала все усилия для того, чтобы направить деловую активность колони­стов в выгодное ей русло (например, поощрялся вывоз в Англию металлургических полуфабрикатов: чугуна в чуш­ках и железа), нередко применялись жесткие меры огра­ничения.

К запретительному указу 1750 года, ограничивавшему металлургическое производство, вскоре добавились и дру­гие... Так, например, английская буржуазия принимала меры к пресечению развития в американских колониях шерстяной промышленности, т. к. производство шерсти было одной из составных частей английского промышленного и финан­сового могущества.

Запрещение колонистам изготовлять подковы, гвозди, пуговицы, фетровые шляпы, тонкие сорта сукон и т.д. стало

основным предметом нападок со стороны американской оп­позиционной публицистики 60 — 70-х годов.

Под вывесками «благотворительных» учебно-воспита­тельных заведений, служившими для отвода глаз, в ко­лониях появлялись мануфактуры централизованного ти­па. В 1769 г. в одной из таких школ, принадлежавшей бостонскому купцу Молин;), действовало 400 веретен.

Ученые, защищающие версию о преобладании феодаль­ного уклада в Америке XVIII в., приводят в качестве до­казательства тот факт, что в крупных колониальных городах проживало немногим более трех процентов населения.

Однако тому есть простое объяснение. В крупных го­родах в то время, когда процесс отделения промышленности от сельского хозяйства был далек от завершения, количество населения не отражало роста рассеянной и далее центра­лизованной мануфактуры, которая развивалась чаще всего вне крупных городских центров.

Последние своим благосостоянием были обязаны главным образом торговле.

В это же время появляются такие промышленные центры, как Линн, Хаверхилл и др., где основным занятием насе­ления являлись ремесло и работа на мануфактуре.

Фернан Бродель в своей монографии «Время мира» подчеркивает: конфликт определенно вырос из экономи­ческого взлета XVIII века, который поднял английские колонии, как и остальную Америку и, вне сомнений, еще больше, ибо они находились в самом центре внутренних и внешних обменов.

Признаком такого подъема был, в первую очередь, по­стоянный приток иммигрантов — английских рабочих, ир­ландских крестьян, шотландцев (последние зачастую бывали родом из Ольстера и на суда садились в Белфасте).

За период с 1769 по 1774 год 152 судна, вышедших из ирландских гаваней, доставили около 50 тысяч человек.

К этому добавилась значительная немецкая колонизация. Между 1720 и 1730 годом последняя почти что «германи­зировала Пенсильванию», где квакеры оказались в мень­шинстве перед лицом немцев, подкрепленных ирландцами- католиками. После завоевания независимости поток немцев еще усилился, поскольку многочисленные немецкие наем­ники, служившие Англии, предпочтут после окончания во­енных действий остаться в Америке.

Фернан Бродель называет эту иммиграцию настоящей торговлей людьми.

В 1781 году «один крупный коммерсант похвалялся, что он в одиночку ввез перед войной 40 тысяч душ европей­цев: палатинцев, швабов и некоторое число эльзасцев». Им­миграция осуществлялась через Голландию, но предметом торговли главным образом были ирландцы.

«Импортная торговля с Ирландией, приостановленная во время войны, — пояснял один документ, относящийся

к 1783 году, — возоб­новила свою активность вместе с крупными при­былями для тех, кто ее ведет. Вот на судне на­ходятся 350 мужчин, женщин и детей, ново­прибывших, кои сразу же были наняты. Метод прост: капитан корабля предлагает в Дублине или в любом другом порту Ирландии свои условия иммигрантам. Те, кто могут оплатить свой проезд, обычно в размере 100 или 80 турских ливров, прибывают в Америку вольными выбирать участь какая их устраивает, те же, кои оплатить не могут, перевозятся за счет арматора, каковой, дабы возместить свои затраты, объ­являет по приходе в порт, что привез ремесленников, по­денщиков, домашних слуг, и что с ними условлено, что они будут наняты от его имени для службы на срок, каковой обычно составляет 3, 4 или 5 лет — для мужчин и жен­щин, и 6 или 7 лет — для детей. Последние из вывезен­ных были наняты из расчета от 150 до 300 ливров, вы­плачиваемых капитану, в зависимости от пола, возраста и силы. Хозяева обязаны только кормить, одевать и предос­тавлять жилье. По истечении срока их службы им дают оде­жду и заступ, и они совершенно свободны. На будущую зиму их ждали от 15 до 16 тысяч, большею частью, ир­ландцев. Дублинские власти испытывают большие трудности, пытаясь помешать выездам. Предприниматели обращают свои взоры на Германию».

В результате возникла «текучая миграция с Атланти­ческих берегов в сторону гор и даже на запад... Одно един­ственное жилище служит для всех, покуда не будет построен дом, для каждой семьи».

Вновь прибывшие, достигнув зажиточности, «являются м Филадельфию выплачивать дену участков», которые им были предоставлены, и которые обычно продавались пра­вительством колонии, а затем штата, ставшего его пре­емником.

Колонисты «весьма часто перепродают сии новые земли п отправляются искать в иных местах другие невозделанные земли, кои они равным образом перепродают, введя их в обработку. Многие земледельцы расчистили до 6 участков один за другим».

Этот документ конца XVIII века хорошо описывает уже давний феномен «границы», который притягивал иммигран­тов, желавших сколотить состояние после окончания срока пх найма. Шотландцы чаще других отваживались уходить в леса, жили там на индейский манер, все время продви­гаясь вперед — от расчищенных земель -- в зоны, подле­жащие расчистке.

Вслед за ними менее отважные иммигранты, зачастую немцы, занимали и обрабатывали отвоеванные земли.

Этот приток людей на землю и в леса запада Америки, как сопровождал, так и вызывал общий экономический подъ­ем. У наблюдателей возникало впечатление, будто они при­сутствуют при биологическом взрыве.

Американцы, утверждали они, «производят на свет как можно больше детей. Вдовы, кои имеют много детей, уве­рены, что снова выйдут замуж». Эта высокая рождаемость наполняла до краев поток населения.

При таком ритме даже области севернее от Филадельфии мало-помалу перестали быть областями с английским на­селением, почти без примесей; а так как шотландцы, ир­ландцы, немцы, голландцы испытывали к Англии только безразличие и даже враждебность, то такое этническое сме­шение, рано начавшись и быстро ускоряясь, вне сомнения, способствовало отделению от метрополий.

На рубеже XVIII -XIX веков французский консул, толь­ко что прибывший в Ныо-Йорк, пытался, как от него по­требовали это в Париже, определить «нынешнее настроение жителей штата... и их действительное отношение к Франции».

Вот каков был ответ: «Не по перенаселенному городу, в котором я живу (в Нью-Йорке тогда было 80 тысяч жи­телей) следует судить об этом; его жители, по большей части, иностранцы, люди самых разных наций, за исключением, если можно так выразиться, «американцев», в общем исполнены только делового духа.

Ныо-Йорк — это, так сказать, большая пепрекращаю- щаяся ярмарка, где две трети населения беспрестанно об­новляются. Совершаются громадные сделки, почти всегда с фиктивными капиталами... роскошь доведена до чудовищ­ных масштабов. Таким образом и коммерция там обычно не солидная.

Банкротства часты и нередко значительны, хоть и не вызывают здесь сильных чувств. Более того — потерпевший банкротство редко не встречает величайшей снисходитель­ности со стороны своих кредиторов, как если бы каждый из них добивался права на взаимность... Значит, — заклю­чает автор доклада, — американское население штата Ныо- Йорк надлежит искать в деревнях и в городах внутренних районов».

Что же касается людских превращений в «плавильном котле», то разве же вся масса американцев (3 миллиона жи­телей к 1774 году) не испытывала на себе вторжения ино­земцев, которые были столь же значительны, какими они будут в Соединенных Штатах в конце XIX века?

Подобное явление затрагивало более английские колонии Севера, нежели колонии Юга, которые образовывали со­вершенно отличную зону плантаций и черных рабов.

Между ними пролегало то расстояние, что отделяло Пор­тугалию от Англии... Следует учесть также, — говорит Бро­дель — различие в культуре, в ментальности, в религии, даже в сексуальном поведении.

Противостояние Севера и Юга было сильно выраженной структурной чертой, которая с самого начала отмечает ис­торию будущих Соединенных Штатов.

В 1781 году один очевидец описывал IIыо-Хэмпшир. «Здесь не увидишь, — говорил он, — как в южных шта­тах, чтобы владелец 1000 рабов и 8-10 тысяч акров земли измывался над средним достатком своего соседа».

На следующий год другой очевидец подхватывает эту параллель: « На Юге есть больше богатства для малого числа людей, на Севере — больше общественного благосостоя­ния, больше частного благополучия, счастливого средне­го достатка, больше населения...».

Несомненно, это чрезмерное упрощение. Даже в Новой Англии, где крупные земельные владения были редчай­шим явлением, где аристократия была, главным образом, городской — все же имелись крупные имения. В южных колониях имения были просто гигантскими по своим раз­мерам — в Пенсильвании, еще больше — в Мэриленде и

Вирджинии, где поместье Ферфаксов покрывало б мил­лионов акров.

В Северной Каролине поместье лорда Гренвилла одно составляло треть территории колонии.

В полне очевидно, что Юг, а также часть Севера были согласны на аристократический режим, когда скрытый, а когда —и выставлявшийся напоказ, на социальную систе­му, пересаженную из ста­рой Англии, в которой пра­во первородства попросту было краеугольным камнем.

Тем не менее, заключает Бродель, коль скоро не­большие хозяйства повсюду проникали между звеньями крупных имений — как на Севере, где пересеченный рельеф был малоблагоприя­тен для крупного земле­дельческого хозяйства, так и на Западе, где приходи­лось валить лес для устрой­ства пашни, — такой не­равный раздел земли в эко­номике, где за земледелием оставалось коллосальное преобладание, не препятст­вовал довольно прочному социальному равновесию...

По крайней мере до рево­люции, которая разгромила многочисленные династии земель­ных собственников, сторонников Англии, и за которой по­следовали экспроприации, распродажа и эволюция «в нето­ропливой и спокойной англосаксонской манере».

Таким образом, аграрный строй был более сложен, чем его представляет обычная схема, предназначенная для про­тивопоставления Севера и Юга. Из 500 тысяч черных не­вольников в 13 колониях 200 тысяч находились в Вирджинии, 100 тысяч — в Южной Каролине, от 70 до 80 тысяч — в Мэриленде, столько же в Северной Каролине; возможно, 25 тысяч — в штате Нью-Йорк, 10 тысяч — в Нью-Джер­си, 6 тысяч — в Коннектикуте, 6 тысяч — в Пенсиль­вании, 4 тысячи — в Род-Айленде и 5 тысяч невольни­ков — в Массачусетсе.

В Бостоне в 1770 году было «больше 500 карет и там считается особым шиком иметь кучером негра».

Любопытно, что самый богатый рабами штат Вирджиния будет в лице своей аристократии сочувствовать вигам, т. е. революции, успех которой он, вне сомнения, обеспечил.

По-видимому, отмечает Фернан Бродель, противоречия, заключавшиеся в том, чтобы от Англии требовать свобо­ды для белых и при этом не слишком терзаться рабством негров, никого еще не смущало.

В 1763 году один английский пастор, обращаясь к своей пастве в Вирджинии, уверял: «Я лишь воздаю вам должное, свидетельствуя, что нигде на свете с рабами не обходят­ся лучше, чем с ними обходятся в колониях» (имеется в виду -- в английских колониях).

Никто не воспринял эти слова за истину. К тому же от одного пункта колонии до другого, даже на самих план­тациях Юга, действительное положение невольников крайне варьировало VI так же точно ничто нам не говорит, что негр в испанских или португальских колониях не был более сча­стлив или менее несчастлив.