Сочетаемость формаций

До сих пор не утихают оживленные споры относительно форм обществ и экономик американского континента, бывших одновременно и воспроизведением и искажением моделей Старого Света. Их желали определить в соответствии со знакомыми в Европе понятиями и найти для них модель, которая бы свела их к определенному единству.

Попытка была, пожалуй, тщетной: одни говорили о фео­дализме, другие о капитализме; иные участники спора делают ставку на переходную форму, которая любезно примири­ла бы всех спорящих, приняв одновременно феодализм с его деформациями и предпосылки и предзнаменования ка­питализма.

Впрочем, как допустить, чтобы для всей Америки могла быть единая и единственная модель? Стоит определить ка­кую-нибудь из них — и сразу же некоторые общества под нее не подойдут. Социальные системы не только отличались от страны к стране, но они наслаивались друг на друга, смешивали элементы, которые невозможно подвести под тот или иной из предлагаемых ярлыков. Америка была зоной главным образом периферийной за единственным (и еще оспаривавшимся в конце XVIII века) исключением — США, образованных как политический организм в 1787 году. Но эта периферия была мозаикой из сотен разных кусочков.

Еще в 1789 году английские колонии были (исключе­ния подтверждали правило) экономиками с сельскохозй- с.твенной доминантой. На берегах Чесапикского залива со­временник сталкивался с надлежащим образом устроенными рабовладельческими обществами. Конечно, с возвращением мира в 1783 году неслыханная предпринимательская ли­хорадка сотрясла, захватила Соединенные Штаты. Все там строилось сразу: домашние и ремесленные промыслы, ма­нуфактурная промышленность, но также и хлопкопрядиль­ные фабрики с новыми английскими машинами, банки, раз­нообразные коммерческие предприятия.

Тем не менее, на практике, если и имелись банки, то звонкой монеты было меньше, чем выпущенных штатами кредитных билетов, утративших почти всякую ценность, либо же обрезанных иностранных монет. С другой стороны, с окончанием войны надо было заново строить флот — ору­дие независимости и величия. В самом деле, к 1774 году он делился между каботажем и дальней торговлей следующим образом: 5200 судов (250 тыс. тонн водоизмещения) — в первой группе, 1400 (210 тыс. тонн) — во второй. Следо­вательно, вместимость была приблизительно одинаковой. Но если каботажный флот был американским, то суда даль­него плавания были английскими и, следовательно, их надо было полностью строить заново.

К тому же Англии удалось снова занять свое господ­ствующее положение в американской торговле с 1783 го­да. Истинный капитализм, значит, все еще находился в Лон­доне, в центре мира. США располагали только второразрядным капитализмом, конечно, энергичным, который обретет плоть на протяжении ангийских войн против революционной и им­ператорской Франции (1793 — 1815 гг.), но этого сенсаци­онного роста будет еще недостаточно.

В других местах в Америке можно усмотреть лишь так называемые «пунктирные капитализмы», ограниченные ин­дивидами и капиталами, которые все были неотъемлемой со­ставной частью скорее европейского капитализма, нежели какой-то местной сети. Даже в Бразилии, которая дальше ушла по этому пути, чем Испанская Америка, но которая сводилась к нескольким городам — Ресифи, Байя, Рио-де- Жанейро с их громадными внутренними областями в ка­честве «колоний».

Можно ли, не обладая чрезмерным воображением, от­метить наряду с такими, весьма ограниченными торговы­ми капнтализмами «феодальные» формы, то тут, то там?

Херман Арсиньегас утверждал, что в XVII веке по всей Испанской Америке наблюдалась «рефеодализация» обшир­ных регионов Нового Света, наполовину заброшенных Ев­ропой. Можно говорить о сеньориальном порядке в Венесуэле или в какой-нибудь внутренней области Бразилии. Но о фео­дализме? Скорее — нет. А если — да, то разве что понимая под этим просто автаркическую и стремящуюся к автаркии систему — «замкнутую систему, лишь слабо связанную с миром за се пределами».

Если попытаться исходить из земельной собственности, то прийти к четким выводам ничуть не легче. А в Испан­ской Америке бок о бок существовали три формы собствен­ности: плантации, асиенды, энкомьенды.

Плантации в определенном смысле слова были капита­листическими, но лишь в лице плантатора или в лице со­действовавших ему купцов. Асиенды — это крупные имения, образованные главным образом в XVII веке во время «ре­феодализации» Нового Света. Последняя проходила к выгоде земельных собственников, «асиендадо», и — в неменьшей степени — церкви. Такие крупные имения отчасти жили сами по себе, отчасти были связаны с рынком. В некото­рых регионах, например, в Центральной Америке они по большей части оставались автаркичными, но владения ие­зуитов, зачастую огромные, которые известны лучше прочих из-за своих архивов, были разделены между натуральной экономикой простого воспроизводства и внешней экономикой, функционировавшей под знаком денежных отношений.

То, что счета таких асиенд велись в деньгах, все же не препятствует предположению, что выплата заработной платы, которую они отмечают, производилась лишь в конце года, и пго тогда крестьянину нечего было получать в денежном выражении, так как авансы, полученные им в натуре, пре­вышали или балансировали те суммы, которые ему были долж-. пы. Впрочем, такие ситуации известны и в Европе.

Энкомьспдьт оказываются в принципе ближе к феода­лизму, хотя, как отмечает Фернан Бродель, индейские деревни жаловались испанцам в качестве бенефициев, а не фьефов. По идее то были владения на время, дававшие владельцам эикомьеид (энкомендеро) право на повинности с этих ин­дейцев, а не просто право собственностии на землю и на сво­бодное распоряжение рабочей силой. Но это картина тео­ретическая: энкомендеро преступали такие ограничения.

Так, один отчет разоблачает бессовестных хозяев, которые продавали своих индейцев «под видом продажи эстанции (имения, земельного участка) или нескольких голов ско­та», и «легковерных и недобросовестных аудиторов», за­крывающих на это глаза. Близость местных властей огра­ничивала правовые нарушения, ио по мере удаления от столицы контроль становился почти невозможен. Это только в принципе энкомендеро, включенный в колониальную сис­тему господства, находился в некотором роде на службе у испанских королей, также, как и королевские чиновники, на самом деле он обнаруживал тенденцию избавиться от этой чести.

Кризис энкомьенды будет продолжаться еще длительное время, так как конфликт между энкомендеро и чиновни­ками короны был заключен в самой логике вещей. Эти чи­новники в большинстве случаев могли быть настроены только против земельных собственников, которые, будь они пре­доставлены самим себе, весьма быстро создали бы или воз­родили феодальный порядок. В немалой части своей дея­тельности Испанская Америка быстро сделалась, как это полагает Георг Фридерици, образцовой страной чиновни­чества и бюрократии. И вот это довольно трудно включить в классический образ феодализма, точно так же как неволь­ники ие могут войти в настоящую капиталистическую модель.

По идее следует заключить: ни феодализма, ни капитализма. Америка в целом представляется наслоением, нагромождением разных обществ и экономик. У основания — полузакрытые экономики, над ними — экономики полуоткрытые. Нако­нец, на верхних уровнях — рудники, плантации, быть мо­жет, некоторые скотоводческие предприятия и крупная тор­говля. Капитализмом был, самое большее, верхний, торговый «этаж»: заимодавцы горнопромышленников, привилегиро­ванные купцы Консуладо, веракрусские купцы, находившиеся в постоянном конфликте с купцами Мехико, купцы, не ис­пытывавшие стеснения под маской компаний, создаваемых метрополиями.

Но тут исследователь оказывается в плоскости связей европейской миро-экономики, которые составляли как бы сеть, накинутую на всю Америку, ее внутринациональных капитализмов, однако в рамках мировой системы, управ­лявшейся из самого центра Европы.

По мнению Эрика Уильямса, превосходство Европы (он имеет в виду ее близкую промышленную революцию и, ви­димо, также мировое преобладание Англии и появление уси­лившегося торгового капитализма) проистекало непосред­ственно из эксплуатации Нового Света. Особенно из того ускорения, какое привносили в европейскую жизнь посто­янные прибыли от плантаций, среди которых Уильямс на первое место ставит поля сахарного тростника с их черными крестьянами.

Тот же тезис, но еще более упрощенный, высказал Лу­иджи Барелли, относящий модернизацию Атлантики и Ев­ропы на счет сахара, а, значит, на счет Америки, где са­хар, капитализм и рабство шли рука об руку. Но разве же Америка, включая Америку горнопромышленную, была един­ственной создательницей европейского величия? Нет, ко­нечно, так же точно, как и Индия не создала одна евро­пейское преобладание, хоть индийские историки и могут сегодня утверждать, выдвигая серьезные аргументы, что английская промышленная революция питалась эксплуа­тацией их страны.

ВОЙНА АНГЛИЙСКИХ КОЛОНИЙ ЗА НЕЗАВИСИМОСТЬ

Аграрная политика метрополии вызывала резкое недо­вольство колоний. Роковым в этом плане стал указ короля Георга III, запрещавший колонизацию земель, расположен­ных к западу от Аллеганских гор.

Целью указа Георга было остановить движение фермеров- арендаторов на запад, на индейские земли, что могло по­дорвать английскую торговлю мехами, скупавшимися за бес­ценок у индейского населения.

Свой интерес был у короля и в ограничении расселе­ния колонистов. На узкой полосе вдоль Атлантического по-

ежья английским властям было легче собирать налоги, осуществлять меры по удушению местной промышленно­сти и, в крайнем случае, вести военные действия.

Роковой ошибкой Георга было то, что указ 1763 г. ударил не только по фермерам, но и по ремесленникам и рабочим, а также рабовладельцам, которые хищнически использо­вали земли плантаций, а истощив их, передвигались на запад,