Промышленная борьба с метрополиями в северной и южной америке

В промышленном плане, как и в плане торговли, дав­но назревал конфликт между колониями и метрополией. С конца XVI века продолжительный кризис терзал всю испано­португальскую Америку, да, вне сомнений, и всю Америку в целом. Европейский капитализм находился тогда, самое малое, в затруднительном положении.

Формировавшиеся региональные рынки увеличили свои обмены: бразильцы настойчиво добирались до андских краев; Чили снабжало Перу зерном... и так далее. Возникали нро- мышенные производства.

На рубеже XVII и XVIII веков в Кито имелись «ману­фактуры, изготовляющие саржу и хлопчатое полотно... гру­бые... ткани, идущие на одежду народа. Так их сбывают в Перу, и в Чили, и даже в Тьерра-Фирме, и в Панаме, вы­возя через Гуаякиль, каковой представляет как бы гавань Кито на Тихом океане. Их также вывозят сухопутным путем в Попаян».

Аналогичный натиск текстиля проявился в Сокорро в Новой Гранаде, в перуанской провинции Куско и в юж­ных, населенных индейцами областях Мексики — в Ла- Пуэбле, во внутренних районах того, что станет Арген­тиной, в частности в Мендосе, «где, — писал епископ Лисаррага, — индейцы, кои воспитывались среди нас, из­готовляют нить столь же тонкую, как тончайшая бискайская нить».

Развились и некоторые другие производства по пере­работке продуктов земледелия и скотоводства. Повсеме­стно изготавливали мыло, сальные свечи, повсюду обра­батывали кожу.

Созданная несомненно в трудные годы XVIII века, в :>иоху, когда значительная часть Америки с развитием круп­ных асиенд «феодализировалась», расплывется и эта эле­ментарная промышленность, как масляное пятно, когда улуч­шится конъюнктура.

Испанская Америка более других частей Нового Све­та нашла в сети контрабандной торговли дополнительную свободу, источник доходов. Манильский галеон — это знали все! — служил перехвату американского золота к невыгоде Испании и даже к невыгоде Европы, на пользу далекому Китаю и капиталистам Консуладо в Мехико. К тому же боль­шая часть (и значительно) монеты и серебряных слитков вплоть до конца XVIII предназначалась не католическому королю, ставшему бедным родственником, а частным купцам.

Купцы Нового Света имели в ней свою долю.

Преодоление европейского влияния

Америке пришлось пройти долгие этапы европейской ис­тории, правда, не придерживаясь их порядка или моделей. Там снова можно встретить, хоть и в перемешанном виде, европейский опыт — античность, средние века, Возртждение, Реформацию.

Американские зоны первоначальцого освоения напоминают зоны расчистки средневековых лесов Европы в XIII веке. Точно так же определенные черты первых европейских го­родов Нового Света и их патриархальных семейств восста­навливают для историка приблизительную античность.

Каждая метрополия желала безраздельно удерживать свой кусок Америки, навязывая ему соблюдение «колони­альных договоров» и уважение к «исключительным пра­вам». А общество по другую сторону Атлантики почти не могло уйти от опеки издалека и от навязчивых образцов Европы, которая внимательно следила за своими чадами и у которой моменты ослабления внимания бывали лишь поначалу, в безвестности и незначительности первых по­селений.

Испания предоставила право своей Америке расти в свое удовольствие, так как та могла или желала. Затем, когда «ребенок» вырос и достиг процветания, его взяли в руки и, когда все встало на свои места, наступила, как говорили тогда, «централизация» к выгоде институтов метрополии.

Централизация была естественной, тем лучше воспри­нимавшейся, что она была необходима для обороны юных колоний от посягательств других европейских держав. Ибо соперничество между теми, кто совместно делил Новый Свет, оставалось сильным.

На сухопутных границах и, в не меньшей степени, вдоль нескончаемых побережий Америки происходили беспрестан­ные конфликты. Централизация наверняка облегчалась также тем фактом, что внутри колонии она обеспечивала господство белого меньшинства, а последнее оставалось привязанным к верованиям, мыслям, языкам уже «старой» Европы.

Земельная аристократия, которая удерживала в XVIII веке центральную долину Чили, — в действительности ма­лочисленная, но эффективная, активная, привыкшая гос­подствовать — насчитывала, как утверждал Дж.Линч, «ка­ких-нибудь двести семейств».

В 1692 году богатейшими людьми Потоси была горстка важных особ, «разодетых в золотую и серебряную парчу, понеже любое другое одеяние для них недостаточно хорошо»; роскошь в их домах была неслыханной. Правда, эти общества выказывали себя более или менее покорными, более или менее зависимыми по отношению к метрополиям, но недис­циплинированность, когда она случалась, ничего не меняла в их сущности, их строе и их функциях, неотделимых от того ст]юя и тех функций, что составляли костяк европейских обществ, минувших и нынешних.

Из таких обществ менее всего покорными и менее всего удерживаемыми в руках были те, которые не оказывались захвачены великими течениями межконтинентальных об­менов; те, чью «заурядную экономику не увлекал какой- нибудь господствовавший продукт», какое-нибудь управ­ляемое издалека, из-за Атлантики, производство.

Такие общества и экономики, мало интересовавшие ев­ропейских негоциантов и не получавшие ни капиталовло­жений, ни заказов, оставались бедными, относительно сво­бодными и обреченными на автаркию.

Таков был случай Перу, таким был случай зоны крупных владений в Венесуэле, так обстояло дело и в долине Сан- Франциску, этой «реки стад», больше чем наполовину оди­чавших внутри Бразилии, где какой-нибудь феодальный сеньор владел столь же обширными (но практически пус­тынными) землями, как вся Франция Людовика XIV.

И так же выглядела обстановка в любом городе, в дос­таточной мере затерянном в американском пространстве, достаточно изолированном, чтобы быть вынужденным управ­ляться самостоятельно, даже если у него не было никако­го «зуда» независимости.

В XVIII веке Сан-Паулу оставался примером такой вы­нужденной независимости. «У португальцев, — писал в 1766 году Аккариас де Серионн, — мало поселении во внутренних областях Бразилии; город Сан-Пуалу, тот, который они рас­сматривают как самый значительный... Этот город находится более чем в 12 часах пути в глубь материка».

«Это, — говорил Кореаль, — своего рода республика, созданная при своем основании всякого сорта людьми без стыда и совести». «Паулисты» считали себя свободным на­родом. По правде говоря, то было осиное гнездо: они раз­бойничали на дорогах внутренних областей, а если они и снабжали продовольствием лагеря рудокопов, то и совершали также набеги на индейские деревни иезуитских редукций (разновидность резерваций для индейского населения), рас­положенные вдоль Параны, доходя в своих рейдах до Перу и Амазонии.

Однако же послушных или укрощенных экономик было изобилие. В самом деле, они не могли артачиться, живя за­купками из своих метрополий и европейскими кредитами.

Однако мог ли «колониальный договор» сохраняться вечно под знаком вопиющего неравенства? — спрашива­ет Фернан Бродель.

Колонии существовали только для того, чтобы слу­жить богатству, престижу, силе метрополий. Их торговля, вся их жизнь находилась под надзором. Колонии почти всегда жаловались на нехватку монеты. Несмотря на все их жалобы недостаток этот не был устранен: метрополия намеревалась иметь положительный баланс со своими ко­лониями и, значит, получать наличные, а не предостав­лять их.

И тогда, сколь ни велико было терпение стран, пре­бывавших в приниженном состоянии, такой режим, быть может, не продержался бы долго, если бы действительность соответствовала букве регламентов и законов, если бы рас­стояние — хотя бы в виде продолжительности плавания через Атлантику — не оказалось творцом определенной сво­боды, если бы вездесущая и неискоренимая контрабанда не служила смазкой для всего механизма.

Отсюда вытекала некоторая склонность к терпимости, тенденция предоставить вещам идти своим ходом, так что происходили сами собой определенные перекосы и вос­становления равновесия, которые редко осознавали в нуж­ный момент и против которых позднее никто более не мог бороться.

Так, ис было эффективных таможен; так, администра­ция не столько буквально исполняла распоряжения мегрополии, сколько уступала напору местных и частных интересов.

Более того, рост обменов помогал американским эконо­микам стать экономиками денежными, сделать так, что некая часть американских драгоценных металлов посредством ли контрабанды или единственно силою рыночной логики ос­тавалась на месте, а не направлялась в Европу.

«До 1785 года в Мексике было обычным явлением, что церковь договаривается с крестьянами о получении деся­тины в деньгах». Эта подробность многозначительна сама по себе. Точно так же кредит, свидетельство далеко зашедшей эволюции, играл свою роль даже в местностях, затерянных в Бразильской глубинке. Золото, и правда, все там изменяло: 7 мая 1751 года совет Вилла-Рики писал королю, что многие рудокопы «по всей очевидности, задолжали цену рабов, кои­ми владеют, так что тот, кто внешне кажется богатым, в действительности беден, тогда как многие, что живут как бедняки, на самом деле богачи». То есть хозяин золотого прииска работает за счет аванса, который согласились пре­доставить ему купцы и который послужил ему для покупки невольников.

Такая же эволюция происходила в странах, произво­дивших серебро. Работа Д.Брадинга о Новой Испании XVIII века, прежде всего о городе Гуанахуато, в то время круп­нейшем горнопромышленном городе Америки и всего мира, создает впечатление, будто кредит там множил свои формы, ради забавы накладывая их одни на другие, переплетая их, разрушая существующее свое строение ради того, чтобы изо­брести другое и так далее.

Весьма наглядный урок заключается в том, что к вы­годе местных купцов начиналось заслуживающее внимание накопление. В Испанской Америке были настолько бога­тые креольские купцы, что в конце XVIII века начали по­говаривать, что Испания — колония своих колоний. Бы­ло ли это просто фразой? Или выражением испанского раздражения против людей, которые не умели знать свое место? Во всяком случае, за время кризисов борьбы за не­зависимость можно отметить десятки конфликтов, ярост­ную вражду между купцами Нового Света и капиталистами метрополии.

Так было в Буэнос-Айресе, где купцы города пожелали порвать с кадисскими негоциантами. Так было и в бразиль­ских городах, где враждебность переходила в ненависть к португальским купцам. В Рио-де-Жаней]х>, где кражи со взло­мом и убийства были делом заурядным, португальский купец с пальцами, унизанными перстнями, выставлявший у себя дома на показ свою серебряную посуду, был ненавистным врагом. Ему наносили удары как могли. За отсутствием иных возможностей, чаще посредством жестокой насмешки, де­лавшей из него настоящий комический персонаж, тупой, от­вратительный.

Стоило бы проделать захватывающее социально-психо­логическое исследование о тех, кого по всем странам Ис­панской Америки именовали чапетонами или гачу пинами, дабы обозначить вновь прибывших из Испании, с их не­опытностью, претензиями и зачастую с их заранее сколо­ченным богатством.

Они прибывали на подкрепление уже обосновавшим­ся небольшим группам, которые занимали господствующее место в торговле. Именно таким образом вся Мексика ока­залась под владычеством купцов родом из баскских про­винций и из горных районов за Сантандером. Эти купеческие семейства выписывали из Испании племянников, кузенов, соседей но своим родным деревням. Они набирали помощ­ников, преемников и зятьев. Новоприбывшие без труда одер­живали верх в «матримониальной гонке».

Идальго, мексиканский революционер, который желал бы, как и многие другие, положить конец «гачупинской» иммиграции, обвинил их в том, что это люди «извращен­ные... Движущая пружина всей их ажитации — лишь гнусная скаредность... Они католики только из политических со­ображений, а их Бог — деньги».